Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.

Москва

Текст: Сергей Дмитриев
Фото: funkyimg.com

Пушкин в Арзруме фото Сергея ДмитриеваИздатель, поэт и историк Сергей Дмитриев выпустил уже около двадцати книг, в том числе десять стихотворных, а также книги «Последний год Грибоедова», «Владимир Короленко и революционная смута в России». Он — вдохновитель и создатель интернет-антологии «Поэтические места России», которая связывает имена русских поэтов с историей различных мест нашей страны.

Сергей Дмитриев и сам много путешествует, он уже много лет следует путями русских поэтов. В том числе — Александра Сергеевича Пушкина. «Год Литературы» публикует его дорожные записки — своего рода «блог русского путешественника», в котором описывается его путешествие по следам Пушкина в Арзрум — современный турецкий Эрзурум.

Пост № 3

В прошлый раз мы остановились на том, что 24 мая 1829 г. Пушкин добрался на своем пути до Георгиевска. И вот как он описал увиденное им в дороге:

«До Ельца дороги ужасны. Несколько раз коляска моя вязла в грязи, достойной грязи одесской. Мне случалось в сутки проехать не более пятидесяти верст. Наконец увидел я воронежские степи и свободно покатился по зеленой равнине. В Новочеркасске нашел я графа Пушкина, ехавшего также в Тифлис, и мы согласились путешествовать вместе.

Переход от Европы к Азии делается час от часу чувствительнее: леса исчезают, холмы сглаживаются, трава густеет и являет большую силу растительности; показываются птицы, неведомые в наших лесах; орлы сидят на кочках, означающих большую дорогу, как будто на страже, и гордо смотрят на путешественника…»

Статья о путешествии Пушкина в Арзрум

Портрет В. А. Мусина-Пушкина. Художник К. П. Брюллов. 1838 г.

В этом отрывке поэт упомянул графа Владимира Алексеевича Мусина-Пушкина, своего старого знакомого, который за близость к декабристам переводился из гвардии на Кавказ в Тифлисский полк и составил Пушкину добрую компанию, тем более приятную, что граф следовал к месту назначения на бричке, полной всяческих припасов и представлявшей собой «род укрепленного местечка». Друзья путешествовали вместе больше двух недель, вплоть до прибытия в Тифлис.

С поэтом в степи на пути к Георгиевску успела произойти и одна забавная история, когда он встретил в дороге калмыков:

«Калмыки располагаются около станционных хат. У кибиток их пасутся их уродливые, косматые кони, знакомые вам по прекрасным рисункам Орловского.

На днях посетил я калмыцкую кибитку (клетчатый плетень, обтянутый белым войлоком). Всё семейство собиралось завтракать; котел варился посредине, и дым выходил в отверстие, сделанное в верху кибитки. Молодая калмычка, собою очень недурная, шила, куря табак. Я сел подле нее. «Как тебя зовут?» — «***». — «Сколько тебе лет?» — «Десять и восемь». — «Что ты шьешь?» — «Портка». — «Кому?» — «Себя». — Она подала мне свою трубку и стала завтракать. В котле варился чай с бараньим жиром и солью. Она предложила мне свой ковшик. Я не хотел отказаться и хлебнул, стараясь не перевести духа. Не думаю, чтобы другая народная кухня могла произвести что-нибудь гаже. Я попросил чем-нибудь это заесть. Мне дали кусочек сушеной кобылятины; я был и тому рад. Калмыцкое кокетство испугало меня; я поскорее выбрался из кибитки и поехал от степной Цирцеи».

Статья о путешествии Пушкина в Арзрум

Калмык и калмыцкий священнослужитель

И неудивительно, что эта, казалось бы, незначительная история стала поводом для написания Пушкиным в Георгиевске 27 мая стихотворения «Калмычке» — одного из первых его нового кавказского цикла, навеянного дорогой.

Прощай, любезная калмычка!
Чуть-чуть, на зло моих затей,
Меня похвальная привычка
Не увлекла среди степей
Вслед за кибиткою твоей.

Твои глаза конечно узки,
И плосок нос, и лоб широк,
Ты не лепечешь по-французски,
Ты шелком не сжимаешь ног…

Что нужды? — Ровно полчаса,
Пока коней мне запрягали,
Мне ум и сердце занимали
Твой взор и дикая краса.

Друзья! не всё ль одно и то же:
Забыться праздною душой
В блестящей зале, в модной ложе,
Или в кибитке кочевой?

Полный этими впечатлениями и воспоминаниями о своей жизни на Кавказе девять лет  тому назад, Пушкин и написал в итоге стихотворение, в котором звучит тема прежней любви, вспыхнувшей в нем вновь: «Мне грустно и легко — печаль моя светла, / Печаль моя полна тобою»… В тот же день в Георгиевске Пушкин сделал черновые наброски  своего известного стихотворения «На холмах Грузии лежит ночная мгла», хотя и до Грузии еще было далеко, и первые строки гениального творения звучали еще совсем по-другому: «Всё тихо, на Кавказ идёт ночная мгла, / Восходят звёзды надо мною…» И вот что любопытно: как всегда, толчком для поэтического взлета стал конкретный момент в жизни Пушкина, связанный с тем, что 27 мая он ненадолго съездил из Георгиевска на Горячие Воды. «Здесь я нашел большую перемену, — отметил Пушкин, описав благоустроенный бульвар, чистенькие дорожки, зеленые лавочки, цветники. — Мне было жаль их прежнего, дикого состояния; мне было жаль крутых каменных тропинок, кустарников и неогороженных пропастей, над которыми, бывало, я карабкался. С грустью оставил я воды и отправился обратно в Георгиевск. Скоро настала ночь. Чистое небо усеялось миллионами звезд. Я ехал берегом Подкумка. Здесь, бывало, сиживал со мною А. Раевский, прислушиваясь к мелодии вод. Величавый Бешту чернее и чернее рисовался в отдалении, окруженный горами, своими вассалами и, наконец, исчез во мраке…»

Статья о путешествии Пушкина в Арзрум

Император Николай I

А теперь, пока Пушкин удаляется все дальше и дальше от Москвы, вернемся к истокам путешествия поэта в Арзрум. Почему оно началось именно весной 1829 г. и куда именно ехал поэт? Чтобы понять это, следует напомнить, что Пушкин только в сентябре 1826 г., лишь за два с половиной года до своего побега на Кавказ, почувствовал себя почти свободным человеком после долгого «заточения» в Михайловском.


8 сентября 1826 г. у поэта состоялась первая и на много лет единственная встреча с императором Николаем I. Судьба поэта висела на волоске — неверные слова или дерзость могли привести его даже не в Михайловское, а намного дальше.


Но все обошлось. Как рассказывал позднее сам император: «Я впервые увидел Пушкина… после коронации, в Москве, когда его привезли ко мне из его заточения… “Что вы бы сделали, если бы 14 декабря были в Петербурге?” — спросил я его между прочим. “Был бы в рядах мятежников”, — отвечал он, не запинаясь. Когда потом я спрашивал его: переменился ли его образ мыслей и дает ли он мне слово думать и действовать впредь иначе, если я пущу его на волю, он очень долго колебался и только после длинного молчания протянул мне руку с обещанием сделаться иным».

Статья о путешествии Пушкина в Арзрум

Александр Христофорович Бенкендорф. Гравюра Т. Райта с оригинала Дж. Доу. 1820-е гг.

Итогом разговора стала договоренность, что Пушкину, как сообщал ему шеф жандармов и начальник Третьего отделения императорской канцелярии генерал А. Х. Бенкендорф, «предоставляется совершенная и полная свобода», в том числе в «употреблении отличных способностей» для «воспитания юношества», что поэт может приезжать в столицы, но «предварительно испрашивая разрешения письмом» (это касалось и других его поездок), а «государь император сам будет и первым ценителем произведений и цензором» Пушкина. Прощение было получено, и поэт ощутил наконец «прелести свободы», правда, под бдительным начальственным надзором, который не мог не усложнять его жизнь.

Так, отправляясь в Петербург в апреле 1827 г., он испросил на это разрешение у императора и получил от него положительный ответ с уверенностью, что «данное русским дворянином государю честное слово: вести себя благородно и пристойно, будет в полном смысле сдержано». Однако столицы не вдохновляли поэта, прошло совсем немного времени, а страсть Пушкина к путешествиям проснулась в нем с новой силой. Ему было мало «недалеких разъездов» по Центральной России, его душа снова рвалась в «дальние дали» и неведомые страны.

Статья о путешествии Пушкина в Арзрум

П. Я. Чаадаев. Неизвестный гравер по оригиналу М. А. Алофа. Конец 1840-х гг.

Конечно, на страсть и тягу Пушкина к путешествиям не могло не влиять то, что многие его друзья и соратники успели уже посетить различные страны и не раз рассказывали ему об увиденном. Так, П. Я.Чаадаев, старший товарищ и наставник поэта, послуживший одним из главных прототипов Евгения Онегина, успел с 1823 г. около трех лет пропутешествовать по Европе, посетив «мировые столицы» Лондон, Париж, Рим, а также Милан, Флоренцию, Венецию, Берн, Женеву, Дрезден и Карлсбад. И он мог вслед за Гёте сказать: «Кто хорошо видел Италию, и особенно Рим, тот никогда больше не будет совсем несчастным».


Чаадаев в ходе путешествий смог насколько возможно расширить свои представления о «Божьем мире» и устройстве жизни разных народов, и этот опыт не мог не подействовать магически на впечатлительного Пушкина.


Добавим к этому «Письма русского путешественника» Н. М. Карамзина, увидевшего Европу еще в конце XVIII века; участие в первом кругосветном путешествии русских кораблей (1803–1806) Ф. И. Толстого, прозванного Американцем, высаженного за неповиновение на Алеутских островах и добиравшегося через Сибирь в Россию два года; странствия по Европе многих боевых участников Наполеоновских войн, рассказывавших о своей миссии поэту, а также кругосветное плавание (1822–1824) Д. И. Завалишина, в том числе к берегам Русской Америки под флагом Российско-американской компании.

Статья о путешествии Пушкина в Арзрум

Вильгельм Карлович Кюхельбекер. Портрет работы И. И. Матюшина. 1880-е гг.

Некоторую обиду у Пушкина вызывало и то, что многие его сослуживцы по Коллегии иностранных дел, куда поэт был приписан в 1817 г. вместе с А. С. Грибоедовым и В. К. Кюхельбекером, успели уже послужить на ниве зарубежной дипломатии. Не будем пока говорить о самом Грибоедове, который еще в 1819–1821 гг. прожил в Персии около трех лет, упомянем только два славных имени в истории русской поэзии — Константин Батюшков и Федор Тютчев. Первый из них, участник Отечественной войны 1812 г., друг Пушкина, дошел с русской армией до Парижа и сумел посетить Польшу, Пруссию, Силезию, Чехию, Францию, Англию, Швецию и Финляндию («Все видел, все узнал и что ж? из-за морей // Ни лучше, ни умней // Под кров домашний воротился…» — писал он о своих странствиях). Пережив «три войны, все на коне и в мире на большой дороге», измученный болезнями К. Н. Батюшков перевелся на дипломатическую службу и в 1819 г. прибыл в Неаполь, где был причислен к неаполитанской миссии в качестве сверхштатного секретаря при русском посланнике графе Г. О. Штакольберге. Вскоре он переселился на остров Искью близ Неаполя, а впоследствии долго лечился в Германии.

Статья о путешествии Пушкина в Арзрум

Ф. И. Тютчев

Ф. И. Тютчев, окончив Московский университет, с 1822 г. начал служить в Министерстве иностранных дел. Родственные связи дали ему возможность занять место при русской дипломатической миссии в Мюнхене. Место было скромным, сверх штата, лишь в 1828 г. поэта повысили до младшего секретаря, но по роду своей службы он часто посещал Францию, Италию, Австрию, а впоследствии долго служил в Турине. В целом в Мюнхене и Турине он пребывал с 1822 по 1839 г., лишь изредка приезжая на Родину в отпуск, и, конечно, богатый опыт путешественника не мог не отразиться на творчестве великого поэта, в том числе и на осмыслении им «с далекого расстояния» России.

Упомянем, что по дипломатической части служил в те годы Ф. С. Хомяков, брат А. С. Хомякова, заменивший Грибоедова на месте секретаря по иностранной части при генерале Ф. И. Паскевиче в Тифлисе, а также родной брат будущей жены Пушкина Дмитрий Гончаров (1808—1860), посетивший после смерти Грибоедова Персию в составе русской миссии. Знакомый Пушкина Ф. Ф. Вигель еще в 1805 г. в составе посольства Головкина отправился в Китай, хотя и не был допущен в Пекин, а лицейский товарищ поэта Ф. Ф. Матюшкин участвовал в полярной экспедиции в поисках северного пути в Китай, и именно ему Пушкин посвятил восторженные строки:

Сидишь ли ты в кругу своих друзей,
Чужих небес любовник беспокойный?
Иль снова ты проходишь тропик знойный
И вечный лед полуночных морей?

Статья о путешествии Пушкина в Арзрум

Александр Сергеевич Грибоедов в «персидской шапке». Рисунок А. С. Пушкина. 1829 г.

И вот в середине апреля 1828 г., лишь стало известно о начале новой русско-турецкой войны, Пушкин обращается к императору с просьбой вместе с П. А. Вяземским «участвовать в начинающихся против турок военных действиях», но получает отказ с отпиской, что в армии «все места заняты». Подоплекой отказа стало, в том числе, мнение великого князя Константина Павловича, который писал Бенкендорфу: «Вы говорите, что писатель Пушкин и князь Вяземский просят о дозволении следовать за Главной императорской квартирой. Поверьте мне, любезный генерал, что в виду прежнего их поведения, как бы они ни старались высказать теперь преданность службе его величества, они не принадлежат к числу тех, на кого можно бы было в чем-либо положиться…»

Ответ Бенкендорфа поэт получил 20 апреля, а 25 апреля Полномочным министром российской миссии в Персии был назначен Грибоедов, приехавший в Петербург с Туркманчайским миром всего лишь за месяц с небольшим до этого. Получив отказ в поездке на войну, поэт от огорчения сильно захворал, впав «в болезненное отчаяние… сон и аппетит оставили его, желчь сильно разлилась в нем, и он опасно занемог», как вспоминал навещавший Пушкина сотрудник Третьего отделения А. А. Ивановский.

Статья о путешествии Пушкина в Арзрум

П. А. Вяземский. Неизвестный художник. 1835 г.

Конечно, рассказы Грибоедова не могли не повлиять на желание Пушкина отправиться  именно на Восток, где вершилась судьба многих народов, где в новых баталиях ковалась слава русского оружия. Пушкин, как и в 1821 г. во время греческого восстания (вспомним фактически отдавшего свою жизнь за свободу Греции, заболевшего и умершего там в апреле 1824 г. Байрона), хотел пойти добровольцем на освободительную войну, но император решил по-другому, сообщив, что «воспользуется первым случаем, чтобы употребить отличные… дарования» Пушкина «в пользу отечества».

Статья о путешествии Пушкина в Арзрум

Денис Давыдов. Художник Дж. Доу. 1828 г.

И вот что весьма занимательно: в эти дни, а именно 18 апреля, на квартире у В. А. Жуковского встретились сам хозяин, Пушкин, И. А. Крылов, П. А. Вяземский и Грибоедов, которые договорились вместе поехать в Париж, а может, и посетить Лондон. Вяземский писал жене на следующий день: «Вчера были мы у Жуковского и сговорились пуститься на этот европейский набег: Пушкин, Крылов, Грибоедов и я. Мы можем показываться в городах, как жирафы… не шутка видеть четырех русских литераторов… Приехав домой, издали бы мы свои путевые записки…» 21 апреля Пушкин снова обращается к Бенкендорфу, «сожалея, что желания» поехать на войну «не могли быть исполнены», и тут же просит о новой поездке: «Так как следующие 6 или 7 месяцев остаюсь я, вероятно, в бездействии, то желал бы я провести сие время в Париже, что, может быть, впоследствии мне не удастся. Если Ваше превосходительство соизволите мне испросить от государя сие драгоценное дозволение, то вы мне сделаете новое, истинное благодеяние».

Статья о путешествии Пушкина в Арзрум

Пушкин и Вяземский. Художник Л. Е. Фейнберг. 1974 г.

Из этих слов видно, как сильно хотел Пушкин увидеть Европу, ведь чтобы добраться до Парижа, нужно было проехать несколько стран. Лучше всего о страсти поэта воочию увидеть далекие страны рассказала в своих записках А. О. Смирнова-Россет, с которой Пушкин часто встречался в салоне вдовы историка Е. А. Карамзиной. Вот как она передала весьма красноречивые для нашего повествования слова поэта: «Я желал бы видеть Константинополь, Рим и Иерусалим. Какую можно бы написать поэму об этих трех городах, но надо их увидеть, чтобы о них говорить. Увидеть Босфор, Святую Софию, посидеть в оливковом саду, увидеть Мертвое море, Иордан! Какой чудесный сон!»

«Затем он говорил о Риме сперва идолопоклонническом, потом христианском, — продолжала Смирнова-Россет, — говорил об Иерусалиме, причем я заметила, что он был взволнован. Глаза его приняли выражение, которого я не видала ни у кого, кроме него, и то редко. Когда он испытывает внутренний восторг, у него появляется особенное серьезное выражение: он мыслит. Я думаю, что Пушкин готовит для нас еще много неожиданного. Несмотря на веселое обращение, иногда почти легкомысленное, несмотря на иронические речи, он умеет глубоко чувствовать. Я думаю, что он серьезно верующий, но он про это никогда не говорит. Глинка рассказал мне, что он раз застал его с Евангелием в руках, причем Пушкин сказал ему: “Вот единственная книга в мире; в ней все есть”.


Я сказала Пушкину: “Уверяют, что вы неверующий”. Он расхохотался и сказал, пожимая плечами: “Значит, они меня считают совершенным кретином”».


Статья о путешествии Пушкина в Арзрум

И. А. Крылов, А. С. Пушкин, В. А. Жуковский и Н. И. Гнедич в Летнем саду. Художник Г. Г. Чернецов. 1823 г.

Заметим, что из трех великих городов, выделенных Пушкиным, Иерусалим и Константинополь — это жемчужины Востока, Рим был когда-то столицей империи, простиравшейся на три континента — Европу, Африку и Азию, а Библия вообще самый выдающийся памятник восточной культуры. И как жаль, что поездка по Европе самых лучших поэтов России так и не состоялась, она могла бы стать одним из самых выдающимся событий в истории русской литературы и, конечно, пополнила бы ее сокровища. Вяземский вскоре с горечью констатировал: «Пушкин с горя просился в Париж: ему отвечали, что, как русский дворянин, имеет он право ехать за границу, но что государю будет это неприятно». Грибоедов же 6 июня отправился в Персию, откуда ему не суждено было вернуться.

Проходит всего лишь несколько месяцев, и Пушкин, у которого возникли серьезные неприятности с поэмой «Гавриилиада», снова бредит Востоком. В письме Вяземскому 1 сентября 1828 г. он пишет: «Ты зовешь меня в Пензу, а того гляди, что я поеду далее, // Прямо, прямо на восток…» Пушкин воспроизводит здесь строку из стихотворения В. А. Жуковского с показательным названием «Путешественник» (1809), посвященное Востоку и являющееся вольным переводом стихотворения Шиллера с тем же названием. В этот период за поэтом усиливается полицейский надзор: еще в августе по Положению Правительствующего Сената, утвержденного императором, за поэтом устанавливалось строгое «секретное наблюдение». При любой поездке начальству той губернии, куда ехал Пушкин, приказывалось взять его под «секретный надзор». И конечно, чувствовавший все это поэт не мог не желать того, чтобы вырваться из-под присмотра и совершить наконец тот самый побег, который он «давно замыслил». И как ни странно, ему это вскоре все-таки удалось!..

Статья о путешествии Пушкина в Арзрум

А. С. Пушкин, сочиняющий стихи. Художник П. П. Кончаловский. 1937—1944 .

Ведь 4 марта поэт получил подорожную «на проезд от Петербурга до Тифлиса и обратно», подписанную санкт-петербургским почт-директором К. Я. Булгаковым, минуя Третье отделение и нарушая при этом установленный порядок. Поэта ждало весьма длительное странствие: почтовый тракт от Петербурга до Тифлиса охватывал 107 станций и 2670 верст.

Куда же все-таки ехал Пушкин? Вопрос этот совсем не праздный, ведь не случайно же П. А. Вяземский, прекрасно знавший и Грибоедова, и Пушкина, сообщал в своих письмах и дневниках того периода, что Пушкин отправлялся куда-то «дальше», «на Восток». В предисловии к «Путешествию в Арзрум» сам автор вот так объяснил свой поступок: «В 1829 году отправился я на Кавказские воды. В таком близком  расстоянии от Тифлиса мне захотелось туда съездить для свидания с братом и с некоторыми из моих приятелей. Приехав в Тифлис, я уже никого из них не нашел. Армия выступила в поход. Желание видеть войну и сторону мало известную побудило меня просить у е. с. графа Паскевича-Эриванского позволение приехать в Армию. Таким образом видел я блистательный поход, увенчанный взятием Арзрума».

Однако что-то здесь концы с концами не сходятся, ведь поэт еще в Санкт-Петербурге получил, можно сказать, «по блату», благодаря своему знакомству с почт-директором А. Я. Булгаковым, подорожную сразу до Тифлиса, а не до Кавказских вод. Позволим себе высказать предположение, которое, конечно, следует еще подтвердить и доказать, что во время своих встреч в Петербурге Пушкин и Грибоедов могли договориться о том, что Грибоедов, имея полномочия по приему в состав своего посольства новых сотрудников, в случае приезда Пушкина в Тифлис попытается принять его на службу или просто возьмет с собой в Персию. Для Пушкина, как сотрудника Коллегии иностранных дел, которого никуда не отпускало начальство, такой поворот в судьбе мог быть весьма привлекательным, особо учитывая его желание воочию увидеть Персию и постоянные неувязки в тот период с устройством им своей личной жизни (вспомним хотя бы о готовности поэта уехать в Китай в долгосрочную экспедицию).

Пушкину было хорошо известно, что Грибоедов как российский посланник в Персии должен был длительное время находиться именно в Тифлисе, отправляясь оттуда в Персию и возвращаясь обратно (напомним, что, уехав из Петербурга в конце июля 1828 г., Грибоедов отправился в Персию лишь 6 октября, а из Тегерана в Тавриз он планировал вернуться как раз в конце января — начале февраля 1829 г., когда и произошла трагедия). И Пушкин, отправляясь на Кавказ из Петербурга в начале марта 1829 г., как раз и мог рассчитывать на то, что он застанет Грибоедова в Тифлисе. А само ужасное известие о гибели поэта-дипломата дошло до Пушкина уже в Москве около 20 марта (1 апреля), что не могло не внести коррективы в его планы. Ведь поэт, перестав торопиться, пробыл в Москве до 2 (14) мая, причем он отправился сначала именно в Орел к генералу Ермолову, с которым Грибоедов служил долгие годы.

В Москве поэт обсуждал тегеранскую трагедию со многими своими знакомыми и друзьями, в том числе с сестрами Ушаковыми, о чем может свидетельствовать очень выразительный портрет Грибоедова, который Пушкин нарисовал позднее в альбоме Ел. Н. Ушаковой. Примечательно, что поэт изобразил Грибоедова именно в персидской шапке. (В последний раз Пушкин нарисовал образ Грибоедова в своих рукописях в мае 1833 г.).

Пушкин не скрывал от друзей, что он собирается на Кавказ, и эта новость не могла не вызывать и в Петербурге, и в Москве кривотолки, во-первых, о каком-то мифическом плане Пушкина бежать через турецкое побережье за границу, во-вторых, об опасности такого путешествия, а в-третьих, о бросающейся в глаза схожести судьбы поэта с судьбой Грибоедова. В. А. Ушаков, например, писал: «В прошедшем году (т. е. в апреле 1829 г.) я встретился в театре с одним из первоклассных наших поэтов и узнал из его разговоров, что он намерен отправиться в Грузию. “О боже мой, — сказал я горестно, — не говорите мне о поездке в Грузию. Этот край может назваться врагом нашей литературы. Он лишил нас Грибоедова”. — “Так что же? — отвечал поэт. — Ведь Грибоедов сделал свое. Он уже написал “Горе от ума”». А в письме московского почт-директора А. Я. Булгакова к брату от 21 марта 1829 г. говорилось о той же самой аналогии: «Он <Пушкин> едет в армию Паскевича узнать ужасы войны, послужить волонтером, может, и воспеть это все.


“Ах, не ездите, — сказала ему Катя, — там убили Грибоедова”. — “Будьте покойны, сударыня, — неужели в одном году убьют двух Александров Сергеевичев? Будет и одного”».


Убегая на Кавказ, Пушкин не думал об опасностях своего пути:

Я ехал в дальние края;
Не шумных… жаждал я,
Искал не злата, не честей
В пыли средь копий и мечей.

Поэт, помимо предположительных договоренностей с Грибоедовым, мог рассчитывать на благосклонность к своей неустроенной судьбе и военного начальства на Кавказе, а именно И. Ф. Паскевича, который был женат на двоюродной сестре Грибоедова и по службе очень сблизился с ним в 1827—1828 гг. Напомним, что Пушкин, окончив Царскосельский лицей и будучи в 1829 г. коллежским секретарем (чин 10-го класса), мог претендовать на службу офицером (штабс-капитан в пехоте, штабс-ротмистр в кавалерии, подпоручик гвардии). И хотя поэт понимал, что даже Главнокомандующий на Кавказе Паскевич не посмеет взять его в ряды армии, но на помощь его он мог надеяться, что и произошло позднее, ведь именно Паскевич разрешил Пушкину прибыть в армию и стать свидетелем ратных дел. Суть побега поэта и заключалась в том, что, не получив разрешение императора, он не мог не принять участие в событиях русско-турецкой войны и уехал на Кавказ, ожидая милости грядущих дней.

Поэт не мог не чувствовать витавшие и над ним порывы «роковой» судьбы. И как это часто бывало в его жизни, он сам смело шел навстречу этим веяниям, проявляя почти безрассудный героизм и стремясь к выполнению задачи, сформулированной им самим еще в марте 1821 г.: «Сцена моей поэмы должна бы находиться на берегах шумного Терека, на границах Грузии, в глухих ущельях Кавказа…» Начнем с того, что, фактически убегая из столиц якобы только для «свидания с братом и некоторыми из моих приятелей», поэт не мог не понимать, что его ждут серьезные неприятности.

Статья о путешествии Пушкина в Арзрум

Император Николай I. Художник Д. Слепушкин

Конечно, этот побег выглядел довольно странно. О планируемом отъезде поэта знали очень и очень многие, подорожная ему, хотя и с нарушениями, была выписана, Пушкин, приехав в Москву 14 (26) марта, уехал из нее только в ночь на 2 (14) мая. Получается, что


недреманное око жандармского надзора почему-то выпустило из поля зрения поэта, и не специально ли Пушкину было дозволено все-таки отправиться на Кавказ, чтобы он мог воспеть впоследствии победы русского оружия?


«Узнав случайно, что г. Пушкин выехал из С.-Петербурга по подорожной, выданной ему… на основании свидетельства частного пристава Моллера» (а это стало известно в III Отделении еще 5 (17) марта), Бенкендорф 22 марта (3 апреля) распорядился о продолжении за Пушкиным «секретного наблюдения» в местах следования. И, конечно, начальству было хорошо известно, что Пушкин более чем на полтора месяца задержался в Москве. Показательно, что уже 12 (24) мая в Тифлисе генерал И. Ф. Паскевич довел до сведения военного губернатора Грузии С. С. Стрекалова, что направляющийся на Кавказ Пушкин должен состоять под секретным надзором. При этом сам Пушкин прибыл в Тифлис только 27 мая (8 июня).

Получается, что побег как бы был, но ему не очень-то препятствовали сверху. А самое удивительное, что Бенкендорф, не сообщавший о самовольном отъезде Пушкина императору четыре месяца, только 20 июля (1 августа) подал Николаю I записку со странным вопросом: «Надо его спросить, кто ему дозволил отправиться в Эрзерум…» Государь потребовал в этом разобраться. А в это время Пушкин уже выезжал из того самого Эрзерума обратно домой… Дело, о котором мечтал поэт, дело в его судьбе уже было сделано и оставило неизгладимый след в его жизни…

 
Текст: Елена Кухтенкова/РГ
Коллаж: ГодЛитературы.РФ
 

Елена-КухтенковаВ Государственном институте русского языка им. А. С. Пушкина в Москве прошли открытые лекции доктора педагогических наук, доцента Университета Хельсинки Екатерины Протасовой


Педагог отметила, что русскоязычная диаспора сегодня — это около 40 миллионов человек, живущих за рубежом.


«Во многих странах есть свои «старые» русские, как в Скандинавии и Финляндии, других странах Европы, Австралии и США, и свои репатрианты, как в Болгарии, Германии, Греции, Израиле, Польше, Финляндии. В последнее время растет число тех, кто учится, тех, кого приглашают на работу, тех, кто сам создает бизнес», — цитирует Протасову пресс-служба вуза.

Специалист приводит в пример очень интересную социологическую картинку, как происходит развитие и образование русскоязычной диаспоры. Сначала люди собираются отметить Новый год, Масленицу или Восьмое марта. Потом начинаются совместные экскурсии, возникают русские кружки, создаются сайты. 

В итоге, когда в сообществе русской диаспоры увеличивается количество молодых семей, возникает потребность в обучении детей. Специально для них организуют кружки, потом детские сады, а затем появляются школы выходного дня, которые расширяются и получают аккредитацию как двуязычные школы полного цикла обучения. 

По словам Екатерины Протасовой, количество таких школ увеличивается, они уже открывают старшие классы, как, например, в Германии. 

«Представьте себе, в одном штате Калифорния в округе Сакраменто работает несколько начальных школ, принимающих тысячи детей, говорящих по-русски. Потребность двуязычного образования с русским языком очень большая. Обычно качество образования в таких школах высокое, поэтому туда приходят и представители местного населения. Выпускники поступают в престижные гимназии и престижные университеты», — заявляет преподаватель.

Образование в таких школах разделяется на уровни. «Есть школы элитарные, есть обычные. Есть организации, которые были основаны во времена первой русской эмиграции и продолжают традиции дореволюционных школ», — рассказывает Екатерина.
 
Оригинал статьи: «Российская газета» — 22.05.2019

Текст: Петр Моисеев
Фото обложки с сайта издательства

Петр-МоисеевВновь переведенные романы «Такое запутанное дело» и «Когда конец близок» посвящены тому же герою — бывшему табачному торговцу Мордекаю Тремейну. Вообще-то образ робкого пожилого джентльмена-сыщика уже встречался у Энтони Беркли и Дэвида Фроума — но Дункану удалось легко и непринужденно придать ему своеобразные черты, главная из которых — повышенная сентиментальность, проявляющаяся, в частности, в любви к журналу «Романтические истории» (но отнюдь не делающая Тремейна простодушным растяпой). А литературные способности Дункана позволили ему сделать своего героя живым и обаятельным.


Вообще Дункан понимал, как надо писать детективы. В «Таком запутанном деле» он умело решил проблему, с которой сталкивались многие писатели: многие детективы стоило бы начинать с предыстории.


Статья Петра Моисеева о новом романе Фрэнсиса Дункана «Такое запутанное дело»Но всякая ли птица долетит до середины Днепра? Каждый ли читатель поймет, что в предыстории могут быть спрятаны ключи к разгадке? Дункан действует просто. Сначала он погружает читателя в гущу событий: убит известный художник — жена пытается выдать его смерть за несчастный случай, — но история, которую она рассказывает, настолько нелепа, что это автоматически снимает подозрения и с нее самой; придумав хитроумное преступление, она придумала бы и способ правдоподобно отвести от себя подозрения. А преступление поистине хитроумно — уже хотя бы потому, что в дом, где было совершено убийство, попасть не так просто — дом стоит на отвесной скале, единственный вход под наблюдением. (Хотя, надо сказать, способ, которым убийца добрался до жертвы, не сказать что поражает воображение — но, возможно, я просто придираюсь.) Кроме того, в комнате, где был найден труп, убийца зачем-то… переставил стол. И вот, добившись того, что мы уже увязли в детективе по уши, автор наконец-то переходит и к предыстории.

Проницательный читатель благодаря ей кое о чем сможет догадаться сам, но в том, что касается главного объяснения всех странностей, Дункан не идет по проторенному пути (по крайней мере, я боялся, что он использует схему, не новую уже в 1950 году, когда был написан роман; но автор мои опасения блистательно обманул), хотя предварительно дает нам все нужные указания. Правда, разгадка странного поведения Хелен Картхэллоу (жены убитого) оказывается довольно простой… может быть, слишком простой… но все же приемлемой — по крайней мере, сразу она в голову не приходит.

Роман «Когда конец близок» (1952), может быть, чуть менее ярок, хотя отнюдь не заставляет просить читателя о снисхождении: Дункан вообще — по крайней мере в переведенных произведениях — не спускается ниже определенного уровня. В этом романе речь идет о трех убийствах, произошедших с небольшими интервалами в городке Бриджтон.


В первом случае был убит владелец ломбарда, во втором — матрос, сошедший с корабля, в третьем — местный доктор, зачем-то собиравший газетные вырезки о двух предыдущих убийствах.


Помимо этой первой странности, доктора зачем-то понесло на ночь глядя в заброшенный дом с револьвером в кармане, который, впрочем, ему не помог. Кое-какие сюжетные линии, как выясняется в конце, практически не имели отношения к делу; но в детективном романе (в отличие от новеллы) это, в общем, обычное дело. Настолько обычное, что скорее стоит отметить, насколько редко Дункан отвлекается на такие побочные сюжеты, насколько плотно он увязывает воедино основные события и насколько долго ему удается держать читателя в неведении относительно подлинной подоплеки всего происходящего.

Дункан, как мне уже приходилось писать, не создал (кажется) детективных сюжетов первого ряда. Штука в том, что создать просто добротный детектив — тоже задача нелегкая и редко выполняемая. Назвать автором второго ряда Дункана и, скажем, Глэдис Митчелл — значит поставить их на одну доску. Однако это было бы ошибкой. Дункан — это такой второй ряд, до которого многие гораздо более известные детективисты так и не доросли.

Текст: Сергей Дмитриев
Фото: картина Виктора Федорова «Пушкин. По следам Пугачёва»

Пушкин в Арзруме фото Сергея ДмитриеваИздатель, поэт и историк Сергей Дмитриев выпустил уже около двадцати книг, в том числе десять стихотворных, а также книги «Последний год Грибоедова», «Владимир Короленко и революционная смута в России». Он — вдохновитель и создатель интернет-антологии «Поэтические места России», которая связывает имена русских поэтов с историей различных мест нашей страны.

Сергей Дмитриев и сам много путешествует, он уже много лет следует путями русских поэтов. В том числе — Александра Сергеевича Пушкина. «Год Литературы» публикует его дорожные записки — своего рода «блог русского путешественника», в котором описывается его путешествие по следам Пушкина в Арзрум — современный турецкий Эрзурум.

Пост № 2

Для неба дального, для отдаленных стран
Оставим берега Европы обветшалой;
Ищу стихий других, земли жилец усталый;
Приветствую тебя, свободный океан. 
А. С. Пушкин

Итак, в ночь на 14 мая 1829 г. Пушкин отправился из Москвы в свое дальнее путешествие, но неожиданно сделал довольно большой крюк, чтобы увидеть «легенду» того времени генерала Алексея Петровича Ермолова. Послушаем слова поэта:

«…Из Москвы поехал я на Калугу, Белев и Орел и сделал таким образом 200 верст лишних; зато увидел Ермолова. Он живет в Орле, близ коего находится его деревня… Ермолов принял меня с обыкновенной своей любезностью. С первого взгляда я не нашел в нем ни малейшего сходства с его портретами, писанными обыкновенно профилем. Лицо круглое, огненные, серые глаза, седые волосы дыбом. Голова тигра на Геркулесовом торсе. Улыбка неприятная, потому что не естественна. Когда же он задумывается и хмурится, то он становится прекрасен и разительно напоминает поэтический портрет, писанный Довом. Он был в зеленом черкесском чекмене. На стенах его кабинета висели шашки и кинжалы, памятники его владычества на Кавказе. Он, по-видимому, нетерпеливо сносит свое бездействие… Я пробыл у него часа 2. Ему было досадно, что не помнил моего полного имени. Он извинялся комплиментами. Разговор несколько раз касался литературы. О стихах Грибоедова говорил он, что от их чтения — скулы болят. О правительстве и политике не было ни слова».

Статья о путешествии в Арзрум Пушкина

Пушкин в Михайловском. Художник Б. В. Щербаков. 1969 г.

О чем же еще говорили поэт и генерал? Конечно, о войне на Кавказе, о сменившем Ермолова на его посту Иване Федоровиче Паскевиче, «легкость побед» которого Ермолов не мог не представлять «язвительно», называя последнего Графом Иерихонским, «перед которым стены падали от трубного звука». Говорили об «Истории государства Российского» Николая Михайловича Карамзина: Ермолов «желал бы, чтобы пламенное перо изобразило переход русского народа из ничтожества к славе и могуществу». И не раз  вспоминали близкого каждому из них Александра Сергеевича Грибоедова, погибшего всего три с половиной месяца назад. И так получилось, что грибоедовская тема зазвучала с первых дней путешествия Пушкина и сопровождала его рефреном до самого конца.          

Статья о путешествии в Арзрум Пушкина

Алексей Петрович Ермолов. Литография по рисунку Митрейтера

Очень важно отметить, что рассказ о посещении Пушкиным Ермолова вообще не вошел в окончательный текст «Путешествия в Арзрум», а отразился в так называемом «Кавказском дневнике», который поэт начал вести через две недели после встречи в Орле. Этот дневник лег в основу «Путешествия», написанного и составленного автором в 1835 г., и он не всегда совпадает с текстом данного произведения. Как мы увидим далее, дневник во время своего странствия поэт вел только тогда, когда у него была для этого возможность, и, конечно, многое не попадало в дневник, а просто отпечатывалось в памяти странника.

И еще одно важное наблюдение: расстояния, которые приходилось преодолевать в своем путешествии поэту, не могут не впечатлять, особенно с учетом тогдашнего способа передвижения. Так, чтобы добраться до Орла из Москвы, Пушкину потребовалось более двух суток, ему пришлось проехать через Боровск, Малоярославец, Калугу, Перемышль, Козельск, Белев 358 верст (382 км). А из Орла Пушкин выехал 17 мая, и его ждал путь в 384 версты (410 км) до Новочеркасска через Малоархангельск, Ливны, Елец, Задонск, Воронеж, Казанскую, Павловск. Далее следовать пришлось через Ростов-на-Дону и Ставрополь до Георгиевска, куда Пушкин прибыл лишь 24 мая. А это еще 531 верста (566 км). Обратим внимание, сколько городов и поселков приходилось складывать поэту в свою копилку странствий! И пока он еще движется к Новочеркасску и Георгиевску, расскажем немного о том, какое вообще место в жизни Пушкина занимали путешествия и дороги…

Статья о путешествии в Арзрум Пушкина

Дорожная шкатулка, печатка и кошельки А. С. и Н. Н. Пушкиных. 1830-е гг. Музей А. С. Пушкина на Мойке в Петербурге

Ах, Пушкин, Пушкин! Сколько всего написано о нем почти за 200 лет, сколько потаенных сторон жизни и творчества поэта было вскрыто его современниками и исследователями. Но еще остались зияющие пустоты в ускользающем портрете человека, которому суждено было заложить краеугольные камни в здание русской поэзии и литературы. И, пожалуй, самое обидное упущение связано с тем, что до сих пор не воссоздана со всей яркостью и широтой странническая ипостась великого поэта, его сильнейшая страсть к путешествиям, а также многие скрытые черты его конкретных скитаний.


Пушкин не просто любил путешествовать, в своих поездках он получал необычный творческий импульс, «полнясь пространством и временем».


«Петербург душен для поэта. Я жажду краев чужих, авось полуденный воздух оживит мою душу», — писал он 21 апреля 1820 г., отправляясь в вынужденное путешествие на южные окраины России. Именно с этого первого длительного странствия и началось время скитаний поэта по просторам Отечества. В повести «Станционный смотритель» он словами своего героя сказал: «…В течение 20 лет сряду изъездил я Россию по всем направлениям…»

Долго ль мне гулять на свете
То в коляске, то верхом,
То в кибитке, то в карете,
То в телеге, то пешком?
Не в наследственной берлоге,
Не средь отческих могил,
На большой мне, знать, дороге
Умереть Господь судил… —

писал поэт об этих странствиях в 1829 г. в своем шедевре «Дорожные жалобы». По признанию И. И. Пущина, «простор и свобода, для всякого человека бесценные, для него были сверх того могущественнейшими вдохновителями».

Статья о путешествии в Арзрум Пушкина

Почтовый тракт. Акварель М. Воробьева. 1819 г.


Дотошными исследователями подсчитано, что только по почтовым дорогам и трактам за свою жизнь Пушкин проехал около 35 тысяч верст


(русская верста равнялась 500 саженям или 1,0668 километра). Для сравнения укажем, что это больше расстояния всех переходов путешественника Н. М. Пржевальского. Лишь в Торжке, что лежит на пути между Москвой и Петербургом, поэт побывал более 20 раз. Он посетил сотни губернских и уездных городов, деревень, поселков и станиц, усадеб и имений, останавливаясь на многочисленных почтовых станциях, где нужно было менять лошадей. У поэта не было своего экипажа, и ему приходилось отправляться в дорогу на перекладных, или почтовых, как назывались казенные лошади, нанимавшиеся на станциях. Ехать на них можно было только с подорожной — документом, в котором обозначался маршрут следования, фамилия и должность ехавшего, цель — казенная или личная — поездки, и сколько лошадей можно тому или иному путнику выдать, что строго регламентировалось высочайшими повелениями. Пушкин, получивший после окончания лицея чин коллежского секретаря (10-й класс), а с 1831 г. — титулярного советника (9-й класс), имел право только на три лошади.

Причем за почтовых лошадей всегда брались прогонные деньги (к примеру, за каждую лошадь и версту от Москвы до Петербурга бралось по 10, а на других трактах — по 8 копеек). «Дорожник» за 1829 г. советовал, что если путешественник «прибавит сверх прогонов по копейке на версту, а еще лучше на лошадь, то ямщик за то припрягает лишнюю лошадь, исправляет повозку проворнее, подвязывает к дуге пару звонких колокольчиков, мчит седока, как из лука стрела…» По правилам того времени «обыкновенных проезжающих», ехавших «по своей надобности», можно было возить не более 12 верст в час зимою, летом — не более 10, а осенью — не более 8 верст. Однако в день при быстрой езде проезжали более 100 верст, а по хорошей дороге в случае уговора с лихим возницей — «Ну, ямщик, с горы на горку, // А на водку барин даст», — и до 200 верст в сутки.

Пушкин-на-берегу-черного-моря-путешествие-в-Азрум-2

А. С. Пушкин на берегу Черного моря. Художник И. К. Айвазовский. 1868 г.

Так и представляешь, как Пушкин едет на своей казенной тройке по необъятным снегам и колючему морозцу и сочиняет при этом бессмертные строки:

Статья о путешествии в Арзрум Пушкина

Мемориальная доска о встрече А. С. Пушкина с А. П. Ермоловым. Орел. 1829 г.

По дороге зимней, скучной
Тройка борзая бежит,
Колокольчик однозвучный
Утомительно гремит.
Что-то слышится родное
В долгих песнях ямщика:
То разгулье удалое,
То сердечная тоска…
Ни огня, ни чёрной хаты…
Глушь и снег… Навстречу мне
Только вёрсты полосаты
Попадаются одне.

Или о том же самом, но чуть позднее:

В поле чистом серебрится
Снег волнистый и рябой.
Светит месяц, тройка мчится
По дроге столбовой.
Пой: в часы дорожной скуки,
На дороге, в тьме ночной
Сладки мне родные звуки
Звонкой песни удалой.
Пой, ямщик! Я молча, жадно
Буду слушать голос твой.
Месяц ясный светит хладно,
Грустен ветра дальный вой.

Статья о путешествии в Арзрум Пушкина

Бештау. Рисунок А. С. Пушкина. Титульный лист рукописи поэмы «Кавказский пленник»

 

Ох, как много мы потеряли, странствуя ныне в автомобилях, самолетах и поездах: мы лишились главного, что составляло основное очарование и в то же время дарило серьезные испытания во время путешествий прошлых эпох — прямой и непосредственный контакт с живой природой во всех ее проявлениях, в том числе и губительных для человека. Вспомним «Бесов» Пушкина, в которых гениально воссоздана мистическая и тяжкая ипостась русских дорог:

Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Еду, еду в чистом поле;
Колокольчик дин-дин-дин…
Страшно, страшно поневоле
Средь неведомых равнин!..
Хоть убей, следа не видно;
Сбились мы. Что делать нам!
В поле бес нас водит, видно,
Да кружит по сторонам.

В дороге действительно могло происходить и происходило всякое: от мелких неприятностей до встречи с разбойниками или чумой. Вот маленькая зарисовка из письма поэта В. П. Зубову 1 декабря 1826 г.: «Я… выехал 5—6 дней тому назад из моей проклятой деревушки на перекладной, из-за отвратительных дорог. Псковские ямщики не нашли ничего лучшего, как опрокинуть меня, у меня помят бок, болит грудь, и я не могу дышать; от бешенства я играю и проигрываю… жду, чтобы мне стало хоть немного лучше, дабы пуститься дальше на почтовых».

Статья о путешествии в Арзрум Пушкина

Фельдъегерь. Автолитография А. Орловского. 1820 г.


Кибитки, коляски, сани, кареты, пошевни, возки, дрожки, линейки, дормезы, телеги, верховых лошадей и бог знает что еще использовал во время своих странствий Пушкин.


Представим себе, сколько времени приходилось ему проводить в тряске по бесконечным русским дорогам, и поймем, что дорожные думы и переживания поэта — неотъемлемая часть его жизни и творческих исканий. А сами дороги поэт знал намного лучше других. В седьмой главе «Евгения Онегина» он даже мечтал, что

Лет чрез пятьсот… дороги, верно,
У нас изменятся безмерно:
Шоссе Россию здесь и тут,
Соединив, пересекут.
Мосты чугунные чрез воды
Шагнут широкою дугой,
Раздвинем горы, под водой
Пророем дерзостные своды…

Однако реальность того времени, «с колеями и рвами отеческой земли», была совсем другой:

Теперь у нас дороги плохи,
Мосты забытые гниют,
На станциях клопы да блохи
Заснуть минуты не дают;
Трактиров нет. В избе холодной
Высокопарный, но голодный
Для вида прейскурант висит
И тщетный дразнит аппетит…

Статья о путешествии в Арзрум Пушкина

Пушкин на вершине Ай-Петри при восходе солнца. Художник И. К. Айвазовский

Послушаем, что писал Пушкин о русских дорогах в своем «Путешествии из Москвы в Петербург» (эти слова звучат актуально и для наших дней): «Вообще дороги в России (благодаря пространству) хороши и были бы еще лучше, если бы губернаторы менее об них заботились… Лет 40 тому назад один воевода, вместо рвов, поделал парапеты, так что дороги сделались ящиками для грязи. Летом дороги прекрасны; но весной и осенью путешественники принуждены ездить по пашням и полям, потому что экипажи вязнут и тонут на большой дороге, между тем как пешеходы, гуляя по парапетам, благословляют память мудрого воеводы. Таких воевод на Руси весьма довольно».

Радовала поэта лишь зимняя езда по снегам России:

Зато зимы порой холодной
Езда приятна и легка.
Как стих без мысли в песне модной —
Дорога зимняя гладка.
Автомедоны наши бойки,
Неутомимы наши тройки,
И версты, теша праздный вздор,
В глазах мелькают как забор.

Именно после этих строк приближающийся к Москве вместе со своим героем Онегиным Пушкин написал всем известные с детства слова, которые ярче всего отражают его странническую судьбу:

Как часто в горестной разлуке,
В моей блуждающей судьбе,
Москва, я думал о тебе!

Поэт-скиталец, блуждающий по России, даже простую, скрипучую телегу представил как образ времени в своем шедевре «Телега жизни», где скорость движения этого народного вида транспорта он олицетворил с периодами жизни человека:

Хоть тяжело подчас в ней бремя,
Телега на ходу легка;
Ямщик лихой, седое время,
Везёт, не слезет с облучка…
Катит по-прежнему телега:
Под вечер мы привыкли к ней
И дремля едем до ночлега,
А время гонит лошадей.

Статья о путешествии в Арзрум Пушкина

Карета, застрявшая в снегу. Художник А. О. Дезарно

Как же много гениальных творений родились у Пушкина в дороге, и неописуемо жаль, что ему, проехавшему «от западных морей до самых врат восточных» по территории Российской империи, так и не суждено было увидеть дальние страны, где его талант, несомненно, заблистал бы новыми красками. Если же взглянуть на карту пушкинских путешествий, то самыми крайними точками окажутся: на севере Петербург и Кронштадт, на юге — Карс и Арзрум, на западе — Измаил, Тульчин и Псков, а на востоке — Оренбург и Бердская слобода.

Сенека как-то сказал, что человек должен первые 30 лет учиться, вторые — путешествовать, а третьи — рассказывать о своей жизни, учить молодых и творить. В письме к Плинию он красноречиво писал: «Ты не странствуешь, не тревожишь себя переменою мест. Ведь метания — признак большой души… Я думаю, что первое доказательство спокойствия духа — способность жить оседло и оставаться самим собой». Как удивительно, что русская поэзия подарила нам намного больше поэтов «с метаниями», не «оседлых» и не «спокойных духом», чем «не странствовавших» и не тревоживших себя «переменой мест». К числу подвижников странствий (не важно — вольных или невольных) можно без преувеличений отнести и Грибоедова, и Пушкина, и Лермонтова, и Бунина, и Гумилева, и Бальмонта, и Волошина, чьи души питались новыми жизненными соками именно в дороге, в пути, на перекрестках параллелей и меридианов, пусть даже для некоторых из них эти параллели и меридианы вообще не убегали за русские границы.

Текст: Сергей Дмитриев
Фото: автопортрет на лошади был написан Пушкиным после возвращения из Арзрума в «ушаковском» альбоме

Пушкин в Арзруме фото Сергея ДмитриеваИздатель, поэт и историк Сергей Дмитриев выпустил уже около двадцати книг, в том числе десять стихотворных, а также книги «Последний год Грибоедова», «Владимир Короленко и революционная смута в России». Он — вдохновитель и создатель интернет-антологии «Поэтические места России», которая связывает имена русских поэтов с историей различных мест нашей страны.
Сергей Дмитриев и сам много путешествует, он уже много лет следует путями русских поэтов. В том числе — Александра Сергеевича Пушкина. «Год Литературы» публикует его дорожные записки — своего рода «блог русского путешественника», в котором описывается его путешествие по следам Пушкина в Арзрум — современный турецкий Эрзурум.

Пост № 1

Статья о Пушкине в Арзруме Сергея Дмитриева

Портрет Пушкина кисти неизвестного художника, ок. 1831

Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были моею любимою мечтою. Долго вел я потом жизнь кочующую, скитаясь то по югу, то по северу, и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России.

А. С. Пушкин. Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года

Приближается 220-летие со дня рождения «солнца русской поэзии». Необычную дату и отметить хочется чем-то необычным. Повод для этого нам дарит календарь. Дело в том, что сегодня, 14 мая (2 мая по старому стилю; далее все даты будут указываться только по новому стилю) исполняется ровно 190 лет с момента начала самого долгого, самого важного и самого загадочного путешествия в жизни Пушкина — путешествия в Арзрум (современные названия Эрзурум, Эрзрум). Этому приключению предшествовал неопределенный ответ матери Натальи Гончаровой по поводу сватовства Пушкина: она сказала, что невеста еще слишком молода (Наташе 17 лет…) и решение отложено. Так что поэт в ночь на 14 мая 1829 года без колебаний отправился в давно задуманную им поездку на Кавказ. Неустроенный ни в личной жизни, ни в своем социальном статусе и служебных делах поэт совершает тот самый побег, которым он бредил уже долгое время. И не мог тогда знать, что впереди его ждут невероятные события и что вернется он в Москву только 2 октября 1829 года, то есть его странствие продлится более четырех с половиной месяцев.

Еще в 2015 году мне удалось повторить путешествие Пушкина на Восток. Стартовав 1 мая из Владикавказа на автомобиле, я добрался на нем до Арзрума и вылетел оттуда в Стамбул 9 мая. Конечно, это было более мимолетное и намного более легкое по сравнению с пушкинскими временами странствие, но оно позволило мне ощутить и воочию увидеть прошлое, различив в его тумане мелькающую тень великого поэта.

С учетом юбилеев и самого поэта, и его поездки в Арзрум, настало время представить в серии публикаций, которые мы привязали к конкретным и точным датам 190-летней давности, яркие приметы и загадки побега Пушкина на Кавказ, в зону, как сказали бы мы сейчас, вооруженного конфликта с Османской империей. К кому и зачем в действительности ехал великий поэт? Почему он делал это тайно и скоропалительно? Какие напасти ждали его на пути? Правда ли, что он встретил по дороге гроб с телом Грибоедова? Можно ли считать, что Пушкин все-таки побывал за границей? Участвовал ли он в боевых действиях? Что ему удалось увидеть и привезти из путешествия? Ответы на эти и другие загадки по-новому представят облик нашего великого соотечественника, о котором, кажется, мы уже знаем все…


Но для этого придется посвятить его восточному путешествию по меньшей мере 15 рассказов, которые мы будем публиковать в течение трех месяцев. И завершим наше виртуальное путешествие в августе, когда ровно 190 лет назад Пушкин выехал в Москву из Тифлиса.


Александр Сергеевич Пушкин (1799–1837)

Памятник Пушкину в Тбилиси

Статья о Пушкине в Арзруме Сергея Дмитриева

Н. Г. Чернецов. Тифлис

В этих публикациях будут представлены не только отрывки из «Путешествия в Арзрум» с историческими комментариями, иллюстрациями и современными фотографиями тех мест, где проезжал Пушкин, но и сведения о роли путешествий в жизни поэта, малоизвестные факты его биографии, приоткрывающие завесу тайны великой судьбы. Но прежде чем рассказывать о знаменитом путешествии поэта, хотелось бы представить читателям «Года Литературы» новый проект для любителей поэзии и путешествий «Поэтические места России», который непосредственно связан в том числе и с пушкинским наследием.

Этот проект родился на стыке поэзии, путешествий и истории, исходя из моего личного опыта, ведь мне за последние 25 лет посчастливилось посетить многие самые удивительные места России и отразить эти города и веси в более чем 500 стихотворениях, посвященных всему увиденному — от Балтийска до Камчатки, от Великого Новгорода до Алтая.

Россия — это не только страна с огромной территорией, это целая Вселенная, до конца еще не познанная и не открытая, которую заново приходится открывать каждому новому поколению россиян. Путешествия по родной стране давно уже стали не просто формой отдыха, но и своеобразным проникновением в историю, традиции и тайны России. И как важно сознавать, что задолго до нас, еще во времена Ломоносова и Державина, а потом Пушкина и Лермонтова, в русской литературе зародилось и потом из года в год разрасталось целое направление поэзии путешествий, которое подарило нам богатейшую коллекцию стихотворений, посвященных тем или иным местам России. Именно поэзия с ее глубинной и спрессованной сущностью способна подарить человеку познание и понимание Родины в самой сжатой, доступной и универсальной форме.


Вся история русской поэзии есть непрерывное постижение России, которое отливалось в тысячах стихотворений и поэм сотен поэтов.


В конце 2018 года (с помощью президентского гранта) на сайте ruspoetry.ru мной был реализован проект «Поэтические места России». Там представлена обширная и разносторонняя антология поэзии русских путешествий на протяжении трех веков и интерактивная «Поэтическая карта России». Получилась объемная и во многом уникальная стихотворная мозаика родной земли (около 2000 стихотворений), украшенная биографиями поэтов (их более 110), описаниями мест, попавших в антологию (около 350), а также огромным количеством фотографий (более 1000) тех или иных мест России.

Статья о Пушкине в Арзруме Сергея Дмитриева

поэтические-места-россии

И какие звонкие имена и строки обогатили эту антологию: М. В. Ломоносов, Г. Р. Державин, В. А. Жуковский, А. С. Грибоедов, А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, Ф. И. Тютчев, И. А. Бунин, А. А. Блок, В. Я. Брюсов, Н. С. Гумилев, А. А. Ахматова, С. А. Есенин, В. В. Маяковский, М. А. Цветаева, А. Т. Твардовский, О. Э. Мандельштам, Н. А. Заболоцкий, Б. Л. Пастернак, В. С. Высоцкий, Н. М. Рубцов, Е. А. Евтушенко, Р. И. Рождественский и многие другие. У каждого из этих поэтов на сайте создана своя индивидуальная страница. И, естественно, Александр Сергеевич Пушкин занял там самое достойное место.

Посетитель нашего сайта найдет здесь стихи не только о Москве и Петербурге, крупных городах или Золотом кольце, не только о монастырях, усадьбах, знаменитых селах или полях побед русского оружия — от Куликова поля до Прохоровки, но и о природных чудесах нашего Отечества — от Валдая и Байкала, Волги и Оки до гор Кавказа, красот Алтая и Камчатки.

Мы надеемся, что разносторонний проект позволит по-новому взглянуть на историю русской поэзии, станет подспорьем для всех, кто интересуется и изучает отечественную литературу, высветит в ином ракурсе биографии знаменитых поэтов, позовет в дорогу по российским просторам новых путешественников и паломников, открывающих для себя жемчужины Отечества. Для более доступного восприятия материалов в антологию включен особый раздел «Живая поэзия», где представлены аудиостихи в исполнении известных актеров, фотостихи, соединившие в себе стихотворения и мозаику фотографий, а также песни на выбранную тему.

Самое интересное из этого контента представлено параллельно в YouTube: Поэтические места России. Канал. Здесь можно найти, например, аудиозаписи стихов в исполнении актеров Вениамина Смехова и Екатерины Краснобаевой, песни в исполнении Владимира Патрушева, лекции и выступления о русских писателях. К проекту можно присоединиться в соцсетях: vk.com, ok.ru, facebook.

Очень важно, что антология будет постоянно пополняться стихами, присланными современными поэтами или теми знатоками русской поэзии, которые смогут дополнить сделанную работу своими находками и комментариями. Развиваться и дополняться будет в дальнейшем и представленная в антологии краткая «История поэзии русских путешествий».


Можно надеяться, что в дальнейшем антология получит и всемирное звучание, превратившись в проект «Поэтические места мира».


История странствий русских поэтов по родным просторам пусть останется для всех нас примером, который я постарался отразить в этих строках:

Поэтов странствия по свету
Пора настала воспевать,
Чтоб путеводную комету
Стихами снова озарять,

Чтоб люди нынешние знали,
Что и в былые времена
Поэты русские взлетали
В скитаний дальних стремена.

Жуковский, Пушкин, Грибоедов
И Бунин, Бальмонт, Гумилёв
Не просто были непоседы,
А странники былых веков.

Они с восторгом посещали
Неведомые до тех пор места,
Где тайны жизни открывали,
Как будто с чистого листа.

И мы, идущие сегодня
По тем же путанным путям,
Осознаём, что длань Господня
Вновь открывается и нам.

Текст: Дарья Грицаенко
Фото обложки предоставлено издательством

Дарья-ГрицаенкоОдна из самых неожиданных весенних новинок «Редакции Елены Шубиной» — роман «Бал в Кремле» Курцио Малапарте (1898—1957), скандально известного итальянского писателя и публициста, военного журналиста и бывшего фашиста. В этом неоконченном романе, опубликованном на языке оригинала лишь в 1971 году, Малапарте рассказывает о своем коротком путешествии в Москву в мае 1929 года и общении с представителями московской элиты, которых Малапарте иронично называет «марксистской знатью» и «новой аристократией». Часть текстов была написана еще во время этой поездки, часть — уже после войны, во время работы над романом «Шкура». Не до конца реализованный замысел автора заключался в том, чтобы описать верхушку советской власти со всеми сплетнями, слухами и подковерными интригами — тема, горячо интересующая автора провокационного манифеста «Техника государственного переворота».

Рецензия на книгу Курцио Малапарте «Бал в кремле»Курцио Малапарте. «Бал в Кремле»
Пер. с итал. А. Ямпольской
М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной

«Материалы для романа» (подзаголовок издателя) представляют собой причудливый калейдоскоп из политических анекдотов, ярких портретов, меланхоличных московских пейзажей и историософских рассуждений — узнается стиль Малапарте-художника, уже знакомый российскому читателю по «Проклятым тосканцам», «Капуту» и «Шкуре». Малапарте трогательно описывает свои прогулки по Москве в поисках домов, где жили герои романов Толстого и Достоевского, посещения Новодевичьего кладбища, московских монастырей, Воробьевых гор и мавзолея Ленина.

Несмотря на примечания «топоним неверный», «личность не установлена», «Малапарте путает» и «Пушкин там никогда не жил», итальянец убедителен в своем искреннем интересе к России и реализации в ней идей Маркса.

Будучи в Европе, Малапарте считал Советский Союз «воплощением классицизма и рационализма» и ожидал встретить там пуританское общество граждан-пролетариев, но, приехав в страну, разочаровался в ее новых людях и в том, что стало с их нравами всего через несколько лет после смерти Ленина.


Для Малапарте Россия — это европейская провинция, и в молодом марксистском государстве он видит те же приметы общеевропейского духовного разложения, которые и привели, по его мнению, к мировым войнам:


«В Европе распространилась марксистская мораль, одним из самых страшных проявлений которой стал гитлеризм» (который, заметим в скобках, для итальянца Малапарте совсем не тождественен фашизму). Разложение буржуазии уже описал Пруст; он мог бы описать и советскую элиту, но поскольку в России Пруста не было и быть не могло, Малапарте взял эту роль на себя.

Помимо Пруста, Малапарте осознанно подражает Льву Толстому с его диалогами на французском, детализированными портретами, философским пафосом и тяготением к историческому эпосу. «Бал в Кремле» в нынешнем виде на эпос не тянет, но вполне мог бы им быть и встать в один ряд с историческими романами «Капут» и «Шкура» как завершение трилогии о войне и гибели Европы. Отсюда и постоянное сравнение русской революции с французской, которое, к слову, было довольно популярно в раннее советское время, и живописные портреты «московских принцесс»:

«Холодная и надменная Семенова, смуглая и смеющаяся Егорова, черноволосая и худая Абрамова, дебелая Бубнова, маленькая и толстенькая Буденная, бледный и сгорбленный фон Штейгер — все (кто с желанием, кто с ревностью) оборачивались взглянуть на красавицу Луначарскую, которая бежала вдоль реки, обнажив ноги по колено, к группе молодых кавалерийских офицеров, столпившихся вокруг чистокровного скакуна из конюшен маршала Тухачевского». При этом Малапарте помнит сам и напоминает читателю: большинство тех, кого он описывает, были репрессированы.


Именно в русской литературе Малапарте ищет ключи к пониманию характеров людей нового государства, через ее призму он смотрит на всех, кто его окружает:


«Я смотрел на него, и мне чудилось, будто за спиной его — словно Карахан нарисован на холсте — возникал пейзаж Новочеркасска, описанный Пушкиным в “Путешествии в Арзрум”: Европа постепенно переходит в Азию, леса постепенно уступают место высоким травам, степям, сухим и ветреным долинам, на кочках вдоль проезжих дорог сидят орлы, словно охраняя врата Азии. Я смотрел на Карахана и в эти мгновения ощущал себя молодым Пушкиным, в английской коляске с сиденьями из мягкой блестящей кожи, направлявшимся в Армению, в Арзрум, чтобы увидеть, как князь N воюет против турок. Я видел, как Европа постепенно переходит в Азию, леса постепенно уступают место степи, сухим и ветреным долинам, как под бескрайним бледным небом Азии открывается бесконечный желтый горизонт. И все это был Карахан».

Хотя Малапарте на первой же странице заявляет, что его роман представляет собой «верный портрет марксистской знати в СССР» и в нем «всё правда», это заявление — элемент интеллектуальной игры, возможно, даже неосознанной. Заявка на роман (а не травелог) подразумевает, что автор волен фантазировать; не обошлось и без его личных проекций. Например, выдуманный эпизод с посещением Малапарте и его переводчицы Марики Чимишкиан той комнаты, где покончил с собой Маяковский (Малапарте якобы получил пропуск лично от Луначарского). Есть сведения о том, что когда-то в Тбилиси у Марики был роман с Маяковским, что наверняка вызывало ревность влюбленного итальянца и, видимо, он не случайно «ведет» Марику в это место (на самом деле Маяковский застрелился только через год после визита Малапарте в Россию).

Мир искусства (и особенно литературы) для Малапарте такой же реальный, как мир большой политики, и связь между ними так сильна, что Малапарте просто не в состоянии отделить саму жизнь от поэзии ни в своих произведениях, ни в своем мировоззрении. Правда Малапарте — это правда искусства, правда иронии и эстетики, свободной от морали, в том числе — эстетики отвратительного:

«Приятно думать, что Распутина убил такой невероятно красивый мужчина, как Феликс. Красота Феликса Юсупова не позволяет рассматривать уничтожение Распутина как убийство.

Литвинов от души расхохотался, а посол Черрути сказал, нервно поправляя узел бабочки:

— Ну, это сплошная литература, дорогой Малапарте».

Помимо сугубо политических вопросов эстета Малапарте интересует, почему советская молодежь так любит поэзию аристократа Пушкина и слушает совсем не пролетарскую музыку Чайковского, чтó воспевают молодые советские поэты и верил ли в Бога Маяковский.


Христианский Бог вообще не дает покоя мятежному итальянцу.


Во время работы над романом Малапарте еще не был католиком, но довольно много и болезненно размышлял об этой религии как неотъемлемой части гибнущей европейской цивилизации. Он пристает к Булгакову с вопросом «Почему вы боитесь Христа?», заводит провокационный разговор о христианстве с Маяковским, а через несколько страниц описывает, как Иисус «медленно поднимался на небеса, шевеля бледными жабрами, словно спаривающийся рак», пока «густой голос Демьяна Бедного вопил из громкоговорителя на колонне Большого театра, на площади Свердлова: “Христос не воскрес! Христос не воскрес! Когда он возносился на небеса, его сбила славная красная авиация. Ха! Ха! Ха!”»

Не случайно действие романа, который Малапарте сначала собирался назвать «Бог — убийца», происходит в пасхальные дни, хотя настоящую Пасху в Москве писатель не застал. Эта булгаковская чертовщина тем удивительнее, что Малапарте не читал и просто не мог ничего знать о романе «Мастер и Маргарита», где описана та же пасхальная Москва (и, возможно, того же 1929 года), хотя он и был знаком лично с Булгаковым и Белозерской. О Булгакове напоминает и едкая сатира (чего стоит шутка про чудотворные мощи Ленина), и экзистенциальный ужас, сквозящий во всем тексте. Наталья Громова указывает, что подозрительный иностранец, говорящий о Христе, появляется в романе Булгакова не случайно[1].


Сейчас «Бал в Кремле» — это любопытное сплетение исторических фактов и вымысла, нон-фикшн и альтернативной истории, которое внезапно обрывается на самом интересном месте.


Роман так и остался незаконченным; его издание — попытка реконструкции книги на основе сохранившихся черновиков. Вольный поток сознания Малапарте чуть ли не в каждом абзаце прерывается сносками, а фокус внимания во многом определяют авторы примечаний. Чтобы хоть немного прояснить запутанную историю жизни и творчества Малапарте, понадобилось целых четыре подробных (и щедрых на спойлеры) предисловия трех специалистов, комментарии переводчицы Анны Ямпольской и примечания научного редактора, которые суммарно составляют добрую треть издания, причем наиболее интересную. Стефано Гардзонио рассказал о жизни Малапарте и истории создания неоконченного романа, Михаил Одесский подробно описал поездки Малапарте в Россию, а Наталья Громова поведала о судьбе загадочной переводчицы (и, вероятно, любовницы) Малапарте Марики Чимишкиан. Михаил Одесский и Наталья Громова также составили именной указатель в конце книги.

Русское издание «Бала в Кремле» — одна из тех книг, которые имеют смысл только в плотном корсете предисловий, комментариев, сносок. Потому что им, в отличие от Малапарте, можно верить, и из них мы можем что-то узнать о той России, которую Малапарте всё же не разгадал — или просто не успел до конца высказать свои догадки.

[1] Наталья Громова “Сергей Ермолинский между Курцио Малапарте и Михаилом Булгаковым” (Знамя. 2018. № 5). URL: http://magazines.russ.ru/znamia/2018/5/sergej-ermolinskij-mezhdu-kurcio-malaparte-i-mihailom-bulgakovy.html

Текст: ГодЛитературы.РФ
Фото и фрагмент книги предоставлены издательством

Две ярко иллюстрированные энциклопедии «Про чай» и «Про обувь», подготовленные издателем Георгием Гупало, раскрывают привычные почти каждому (теоретически — кроме заядлых кофеманов и фанатов ходить босиком) предметы с новой стороны. Кто был первооткрывателем самого распространенного сегодня напитка? Почему улун обязан своим появлением оленю? Как тибетцы умудряются выпивать по 60 чашек чая в день? Не менее любопытные ответы на вопросы всплывают и в книге, посвященной обуви: как из-за модных туфель-пуленов было проиграно целое сражение? Почему кэрролловская Алиса носила высокие зашнурованные ботинки? Зачем индейские племена прикрепляли к пятке мокасин бахрому? Книги рассчитаны не только на маленьких почемучек, но и на их родителей, которые могут неплохо расширить кругозор.

Текст: ГодЛитературы.РФ
Фото обложки и фрагмент текста предоставлены издательством

Статья о книге «Медицина как искусство» (фрагмент)Ирина Опимах. «Медицина как искусство». — М.: Наука, 2018

Волшебная пуля,

или Рождение химиотерапии

18 июня 1821 года в Берлинском драматическом театре с огром­ным успехом прошла премьера оперы Карла Марии фон Вебера «Вольный стрелок», которая вскоре завоевала сцены лучших теа­тров Европы. Герой оперы Макс страстно влюблен в прекрасную Агату и хочет жениться на ней. Чтобы произвести должное впе­чатление на отца девушки, он должен победить в соревновании стрелков. И тогда в сюжете возникает дьявол и его семь волшеб­ных пуль, которые всегда попадают в цель. У оперы вполне благо­получный финал — Максу удается не продать душу дьяволу и стать мужем Агаты.

Однажды на представление оперы попал немецкий химик Пауль Эрлих. Легенда гласит, что именно тогда в нем родилась мечта создать лекарство, которое, как волшебная пуля, поражало бы только цель — болезнетворные микробы, не разрушая здоровые ткани. Но скорее всего, слушая волшебную музыку Вебера, Эрлих просто нашел образ того, о чем он уже давно размышлял и что так настойчиво искал уже несколько лет…

Пауль Эрлих (1854—1915) — химик и врач, ученый‑бактериолог, иммунолог, фармаколог, автор методов изготовления противодифтерийной сыворотки, профессор, лауреат Нобелевской премии. Однако славу ему принесли совсем не достижения в иммунологии, за которые он получил Нобелевскую премию (вместе с И. И. Мечниковым), и не другие его важнейшие открытия. Он стал известным во всем мире благодаря разработке лекарства от сифилиса. Это стало началом химиотерапии и фактически всей современной фармакоиндустрии. Сальварсан, или «препарат 606», стал первым в ряду синтезированных препаратов, специально предназначенных для борьбы с инфекциями внутри организма человека.

Выдающийся ученый родился в 1854 году в Силезии, в городке Штрелен. Его родители были весьма далеки от науки: отец Измар Эрлих владел постоялым двором, трактиром и винокурней, а мать, Роза Вейгерт, вела дом и занималась детьми — в семье, кроме Пауля, росли еще три девочки. Зато у Пауля был замечательный двоюродный брат — Карл Вейгерт — микробиолог, один из пионеров окрашивания анилиновыми красителями живых тканей, который и увлек юного Пауля тайнами микромира, недоступного простым смертным. Наверное тогда же, в юные годы, сложился стиль мышления Эрлиха, позволивший ему сделать поистине революционные открытия. Как‑то, когда Пауль еще учился в гимназии, преподаватель попросил своих учеников написать сочинение на весьма романтическую тему «Жизнь как мечта». Что же написал гимназист Эрлих? «Основа жизни заключается в нормальных процессах окисления. Мечты же являются результатом функционирования нашего мозга, а функции мозга есть не что иное, как то же самое окисление. Мечты — это нечто вроде фосфоресценции мозга». Можно представить себе реакцию учителя! Неудивительно, что этот сын трактирщика, но двоюродный брат микробиолога Вейгерта, окончив гимназию, решил учиться дальше. Он поступил в Страсбургский университет на медицинский факультет. Студентом Эрлих оказался отвратительным — им были недовольны и профессора Страсбургского университета, и их коллеги, преподававшие в университетах Бреслау, Фрайбурга и Лейпцига, где Эрлих также успел поучиться. Дело было в том, что Эрлих упорно отказывался ходить в анатомический театр и заучивать тысячи латинских названий, которые должен был знать каждый уважающий себя врач. Будущего нобелевского лауреата влекли химия и микробиология, а эти «мелочи», которые требовали от него почтенные профессора, казались ему абсолютно несущественными. Однако диплом врача ему все‑таки дали — в Лейпциге в 1878 году.

В том же году Эрлих получил место в берлинской университетской клинике Шарите, где проработал девять лет. Он лечил людей — старался, во всяком случае, но каждую свободную минуту проводил в лаборатории, где окрашивал разные ткани разными красителями, совершенствуя технику окраски биологических препаратов. Оказалось, что определенные красители концентрируются в определенных тканях, клетках и даже отдельных клеточных структурах. По ходу дела Эрлих впервые обнаружил гематоэнцефалический барьер между кровеносной системой и центральной нервной системой, а также лейкоциты, вскоре научившись различать их типы.

В один прекрасный день Эрлих ввел свою любимую краску — метиленовую синь — в ушную вену кролика. Эффект был поразительный — краска разнеслась кровью по всему организму, но окрасила (т. е. связалась) лишь чувствительные нервные окончания! А вдруг, подумал Эрлих, этот краситель, связываясь с нервными окончаниями, будет влиять на них и подавлять боль? В ажиотаже доктор тут же принялся вводить метиленовую синь своим пациентам, страдавшим от непереносимых болей. Правда, эксперимент быстро прекратили, и результаты его доподлинно неизвестны, однако эта идея — найти вещество, по сути, этакую «волшебную пулю», которая будет связываться, попадать  (окрашивать) только в определенную цель, — прочно засела в сознании Эрлиха.

В 1882 году Роберт Кох открыл возбудителя  туберкулеза — туберкулезную палочку. Эрлих решил поэкспериментировать с этой смертоносной бактерией. Выяснилось, что болезнетворные микроорганизмы поглощали красители намного лучше, чем клетки здоровых тканей. Многие химические красители ядовиты. Задача стала ясна: создать препарат, который уничтожает возбудителей инфекции, но не отравляет человека.

«Средства против бактерий надо искать среди красителей. Они пристают к волокнам тканей и таким образом окрашивают материи. Так же они пристают и к бактериям и тем самым убивают их. Они прокалывают бактерии, как иглы — бабочек. Среди красителей мы найдем победителей бактерий и уничтожим инфекционные болезни», — писал Эрлих.

Опыты с микробами так просто не проходят, и за счастье заниматься любимым делом, как правило, приходится платить — в 1888 году Эрлих заболел туберкулезом. Он уезжает на два года в Египет, и там, в сухом жарком климате, туберкулез как будто бы отступает, зато появляются симптомы диабета… Однако Эрлих не унывал. Вернувшись в Берлин, он обнаружил, что его место в клинике занято, и организовал свою лабораторию, собрав замечательную команду настоящих профессионалов — среди них химик Альфред Бертхейм и бактериолог Сахаширо Хата. Сотрудники его любили и уважали: во‑первых, он истово предан науке; во‑вторых, блестяще образован, читает научные журналы на нескольких языках; в незанятые опытами и чтением время открыт, весел, может выпить кружку пива и поговорить о жизни как со своим лаборантом, так и с коллегами‑учеными. Рассказывая о новых идеях, пишет формулы на всем, что подвернется под руку — на салфетках, столе, стене и даже на манжетах рубашки. При этом непрерывно курит сигары — самые дорогие и пахучие! А еще Эрлих любил на досуге поиграть в карты, почитать хороший детективчик (особенно ученый уважал Конан Дойла и даже переписывался с ним). К серьезному искусству и литературе он, правда, относился весьма несерьезно, путал Шиллера и Шекспира (да и как их не перепутать — оба на букву «Ш»!), а в театр ходил только по большой просьбе любимой жены, да и там, как, к примеру, на опере «Вольный стрелок», размышлял о науке.

Итак, Эрлих продолжает экспериментировать с красителями. А через три года Роберт Кох (сам Кох, открывший туберкулезную палочку!) предлагает ему возглавить лабораторию в его Институте инфекционных болезней. Здесь Эрлих создает противодифтерийную сыворотку. Ранее над этой проблемой безуспешно бился другой сотрудник Коха Эмиль фон Беринг. Уже в 1894 году с помощью сыворотки Эрлиха врачи спасли от верной смерти 220 больных детишек. Но удивительное дело — Берингу удалось каким‑то образом отодвинуть Эрлиха и приписать победу над дифтерией себе, а в 1901 году он даже стал нобелевским лауреатом по физиологии и медицине! (Кстати, первым лауреатом в этой номинации. Но справедливость иногда все‑таки побеждает — прошло несколько лет, и Эрлих получил своего Нобеля.)

Но тогда их пути уже разошлись — в 1896 году Эрлих стал директором собственной лаборатории, названной весьма пафосно: Прусский Королевский институт разработки и контроля сывороток. Располагался этот институт под Берлином, в Штеглице. Большим его было назвать трудно, он состоял всего из двух помещений — в одном раньше была пекарня, а в другом — конюшня. Здесь Эрлих сделал много важных вещей, в частности разработал действующую и сегодня систему международных единиц токсичности. В 1899 году Эрлих переехал во Франкфурт‑на‑Майне, где еврейская диаспора выделила ему большие деньги на создание новой лаборатории Королевского института экспериментальной терапии. Тут Эрлих попытался побороться с раком, но, получив множество сведений об этой страшной болезни, средства для борьбы с ней не нашел. Противник оказался очень непрост. В 1908 году Эрлих вместе с Мечниковым получил Нобелевскую премию — за создание теории иммунитета. Их теории по сути были противоположны. Это не помешало ученым сохранить уважительное отношение друг к другу, а впоследствии оказалось, что оба были правы. Так бывает в науке! А между тем слава Эрлиха творила чудеса, и одним из таких чудес стало решение фрау Франциски Шпейер, вдовы известного немецкого банкира: эта дама задумала увековечить память мужа, пожертвовав весьма немалую сумму на создание научно‑исследовательского института «Дом Георга Шпейера» (со всем необходимым оборудованием, виварием, оплатой работы высококвалифицированных специалистов и т.. д), но с условием, что директором института станет доктор Пауль Эрлих. У Эрлиха появились возможности для осуществления своей мечты — создания «волшебной пули», и он тут же взялся за дело. Для опытов он выбрал удобную модель — открытые незадолго до этого трипаносомы, одноклеточные паразиты, вызывающие заболевания половых органов у лошадей. Трипаносомы были хорошо видны в микроскоп, и при их введении мышам несчастные животные заболевали и умирали.

В течение трех лет Эрлих испытал на трипаносомах более 500 красителей. Итог был грустный: даже те красители, которые концентрировались в трипаносомах, их не убивали. В 1906 году Эрлих, просматривая научные публикации, прочитал в одной статье о новом лекарстве атоксиле — органическом производном мышьяка: атоксил благотворно влиял на мышей, страдавших сонной болезнью. (Сонная болезнь, или африканский трипаносомоз, — заболевание людей и животных, вызываемое тоже трипаносомами, Trypanosoma brucei, переносчиком которых является муха цеце.) Однако людям атоксил не помогал — от него слепли, а потом все равно умирали. И тогда Эрлих решил создать на основе атоксила другой препарат, который будет собираться в трипаносомах, не затрагивая клетки организма. И работа закипела. Большой вклад в дело внес японец Сахаширо Хата. Он с чисто самурайской выдержкой и терпением вводил мышам возбудителя болезни, а затем очередную модификацию атоксила, которая могла (или не могла) их спасти. И так три года непрерывных исследований. Одни препараты оказались довольно эффективны в смысле трипаносом, зато ядовиты для мышей, другие — совсем не работали. Успех пришел с веществом под номером 606 — оно убивало всех трипаносом, при этом не нанося никакого вреда животным! И вот тут Эрлих подумал о сифилисе и его возбудителе, о котором  как‑то прочитал в научном журнале. История открытия сальварсана показывает, как важно для ученого быть в курсе работ коллег.

В 1905 году в медицине произошло знаменательное событие. Немецкие ученые Фриц Шаудин и Эрих Гоффман открыли возбудителя сифилиса — болезни, которая многие века мучила человечество, не оставляя людям никаких надежд на спасение. Длинного прозрачного спиралевидного микроба назвали бледной спирохетой (Treponema pallidum). Шаудин заявил, что этот микроб — родственник трипаносом. Это оказалось неверным, но натолкнуло Эрлиха на мысль испытать «препарат 606» на бледной спирохете.

Задача стояла грандиозная — избавить мир от смертельной болезни, а потому маленькие мышки уже не годились. В институт стали прибывать кролики и петухи, которых тут же заражали сифилисом, и совсем недавно бойкие «орлы» превращались в поникших сифилитиков. И вот тут им начинали вводить «препарат 606». И — о чудо! — ранее несчастные, обреченные на смерть петушки уже высматривали хорошеньких курочек, а кролики, залечив свои язвы, вновь готовились стать отцами. Поняв, что «препарат 606» победил сифилис, Эрлих передал новое лекарство знакомым врачам для испытаний на людях. Вскоре выяснилось, что сальварсан (так был назван «препарат 606») вызывает некоторые побочные эффекты, а потому еще через три года был разработан «препарат 914», названный неосальварсаном — более эффективный и безопасный, который и стал применяться в лечении сифилиса. Так доктор Эрлих победил одну из самых опасных  болезней и создал первую в истории медицины «волшебную пулю».

К 1910 году научная общественность уже знала об успехах Эрлиха, и потому участники конгресса в Кенигсберге, состоявшемся в том году, встречали ученого бурными аплодисментами. Выступая, Эрлих сообщил о некоторых результатах использования нового лекарства. Он рассказал об одном пациенте, чья глотка была так изъедена язвами, что его приходилось кормить через трубку. В два часа дня ему ввели «препарат 606», а к ужину он уже с удовольствием поглощал бутерброд с колбасой. Поведал Эрлих и о женщине, у которой были такие мучительные боли в костях, что она годами принимала морфий, дабы хоть немного поспать. Ей дали «препарат 606», и в ту же ночь она без всякого морфия спокойно и крепко уснула. Это было настоящее чудо!

Никакие сыворотки и вакцины охотников за микробами не могли сравниться с благотворным действием «волшебной пули» Пауля Эрлиха — его «препарата 606». Доклад ученого закончился овацией. Все собравшиеся понимали: работа Эрлиха ознаменовала собой начало новой эры в медицине  и фармакологии — эры химиотерапии.

Препарат поступил на рынок уже в том же, 1910 году. Поначалу его синтезировали прямо в институте, за первый год было реализовано 60 000 доз. Интерес к нему был огромен — до этого времени сифилис лечили  ртутными  препаратами,  а ртуть — страшный яд! Сальварсан на этом фоне был просто панацеей, он спасал больных на последних стадиях болезни. Однако врачи сообщали и о том, что у принимавших сальварсан возникали судороги, паралич ног, а некоторые после инъекций препарата даже умирали! Почему такое случалось? В те времена система клинических испытаний была не разработана, лекарство было пущено на рынок без списка противопоказаний, кроме того, недостаточная квалификация врача тоже могла вызвать отрицательные эффекты. Так или иначе, началась дискредитация препарата и травля его создателя. Тут, конечно, вспомнили и о том, что Эрлих — еврей. Антисемиты с удовольствием использовали этот факт в своих пропагандистских выпадах. А в одной из франкфуртских газет появилась статья ее главного редактора, где Эрлих и его коллеги обвинялись в шарлатанстве, принудительном лечении проституток и опытах на людях. Дело дошло до суда, после чего Эрлих и его сотрудники были оправданы по всем статьям, зато клеветника приговорили к году тюрьмы — «за клеветническую публикацию с целью сенсации и рекламы своего издания». Однако травля Эрлиха не утихала, и в марте 1914 года «по просьбе трудящихся» слушания по делу сальварсана прошли уже в самом рейхстаге. Решение было принято вполне соломоново: призвать врачей к осторожности в применении препарата, а ученым продолжить его исследования. Все эти события, несомненно, повлияли на здоровье Эрлиха. В 1914 году он перенес микроинсульт. Но ученый выстоял и продолжил работу. В августе 1915 года он отдыхал на курорте Бад‑Хомбург. Тут его настиг повторный инсульт, от которого он уже не оправился. Пауль Эрлих скоропостижно скончался 20 августа.

Прошло еще 7 лет, и наконец научное общество дерматовенерологов Германии единодушно подтвердило «ценность сальварсана как наиболее эффективного в борьбе с таким народным бедствием, каким является сифилис». «Препарат 606» оставался на вооружении врачей еще три десятка лет,  а потом ему на смену пришел пенициллин.

Сегодня 90% всех лекарств — и тех, что продаются в аптеках, и тех, что применяются в клиниках, — синтетические вещества, созданные в лабораториях. Многие из этих препаратов по‑прежнему получают методом проб и ошибок — примерно так, как в начале прошлого века получил свой сальварсан Пауль Эрлих, великий ученый, открывший эру химиотерапии.

 

Коллаж: ГодЛитературы.РФ

Текст: Елена Кухтенкова/РГ
Коллаж: ГодЛитературы.РФ

Елена-Кухтенкова«С творчеством Александра Пушкина в польской средней школе дети не знакомы. По крайней мере, в моей, частной языковой города Гнезно. Поэтому преподавать поэта или нет — напрямую зависит от учителя», — пишет в своем эссе » 220: Пушкин под напряжением. Памятник или блогер? Не мешают ли классики учить русский новому поколению?» на XIX Международный Пушкинский конкурс «РГ» русист из Польши Елена Шулюпова

По словам педагога, «великий и могучий» в учебном заведении  учат с первого по восьмой класс два раза в неделю. «Ученики, конечно, слышали фамилию ПушкИна (именно с ударением на предпоследний слог они ее произносят), но «Я помню чудное мгновенье…» вам не процитируют», — сетует русист. 

Русский язык здесь изучают, как любой иностранный: бытовые темы, лексика, немного грамматики, большой упор на говорение и игры, песенки, карточки и никакой литературы.

«В высшей школе то же самое», — утверждает Елена.

Одно радует педагога: в частной школе учитель может сам корректировать программу.

«Основываясь на излюбленных темах подрастающего поколения, рискнула заинтересовать польских старшеклассников небольшими отрывками из любовной лирики Александра Сергеевича, а малышей приобщать к поэзии классика через отечественные мультики.


Это возымело свой эффект — первые вдохновенно цитировали больше интуитивно понятные им слова «Я вас любил…», вторые весело напевали «Жил-был поп», — рассказывает учитель.


Касаясь темы эссе, Елена отмечает: «Пушкин оказался современным даже у иностранцев. «Поляки, во-первых, сентиментальны, во-вторых, религиозны. А в-третьих, никогда не устаревает то, что касается чувств… Конечно, 220 — это немало, но и немного в масштабах вечности… Два века отделяет поколение Пушкина от нас. За это время произошло немало событий и перемен, однако чувствовать люди не перестали. Как гений, он современен. Его самокритика, его дерзкое общение с властями, его ирония по отношению к старшему поколению — ну чем он не ровесник нашей молодежи, — анализирует она заданную в эссе тему. — Есть ли напряжение у наших детей при чтении Пушкина, — я решила cпросить у моего 15-летнего сына Егора. Он учится в средней школе на Донбассе. Несмотря на возраст отрицания, он культивирует чистоту и правильность русской речи, так как увлекается словесными баттлами в интернете. Идея использовать словесные дуэли восходит к классику и его окружению».

Педагог считает, что Пушкина можно назвать не только блогером своего времени, но и эталоном языковой моды нашего времени. Ведь грамотная речь всегда в тренде.

«Сейчас, работая в польской школе, думаю, что русская поэзия не мешает, а как раз помогает учить язык новому поколению. А, например, приблизить русский к полякам могут помочь и пушкинские переводы Мицкевича. В свое время на родине я долго работала журналистом. Надеюсь, что когда-нибудь и в Польше я смогу рассказывать о нашем Пушкине на страницах их изданий…» — заключает учитель русского языка и литературы из Гнезно.

Оригинал статьи: «Российская газета» — 06.05.2019

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ