Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.

Москва

Фото: pixabay.com

Бублики-и-и-и!.. Горячие, шельмы, пышнотелые – прямо девки на выданье. Да румяные, да маком сдобрены – ну щечки с конопушками, ей-богу. Я обычно пару-тройку сразу беру: одна радость в жизни и осталась. Домой их несу, родимых, а дух такой, аж до печенок пробирает. Но я ни-ни! За порог ступлю, боты скину, чаю со смородишным листом заварю, из шкапчика стакан граненый в серебряном подстаканнике выну и блюдо: само розовое, а по краям сердечки – на него бублики и выложу. Эх, понеслась душа в рай!.. Вот крошки с губы языком смету, на пальчик плюну, каждую маковку соберу, что на блюде задержалась, – и в роток, в роток. Красота-а-а!

А на стене портрет висит бабушкин. Уж больно бублики уважала покойница, светлая память. Сам бы ел, да детям надо, – только и скажет, бывало. Семерых детей выкормила-выпоила: маленькая, сухонькая. Я, говаривала, целиком его, соколика, ни разу не откушала. Куплю, мол, пяток, разломлю кругляши пополам да свою голодную братию и оделю: это дедушке Алеше, это тетке Фекле, а это Нюрке, Стюрке, Верке – и пошла перечислять всех семерых, никого не забудет. А последышек самый махонький себе, мол, и оставлю. Да только кусочек за щеку положу – Кабыздох тут как тут, песье ты отродие, и в глотку заглядывает. Ну разве обидишь его?.. Детки-то выросли, думала, уж тогда наемся всласть – где там: внуки пошли. Вот куплю пяток… Помнится, и я едала те бублики с бабушкиной руки… Эх…

Именины у нее были в Татьянин день. Раз мы с братовьями-сестрами: а давайте, говорим, бабушке большущий бублик подарим. Сказано – сделано. Сестрица моя старшая была пекарских дел мастерица. Мучицу просеяла, сахарку туда с маслицем добавила да на дрожжах опару и изладила. Покуда опара прет, замес поставила. Опара подошла, она замес туда шмяк – и тесто, знай, наминает себе. Вот намяла всласть – да в покое его оставила: пущай пухнет. А после колобок слепила, почитай с бычачью голову, дырку всей пятерней в нем сделала – и в кипяток. Обварился тот колобок пуще доброго молодца. Тогда сестрица его медком обмазала, маком обсыпала – и в печь. Из печи достала – да прямо к столу именинному. Бабушка как увидала бублик тот – аж прослезилась. Спасибо, говорит, уважили на старость лет. Одно и слово, что благодать, грех, говорит, и съедать. Взяла и повесила его над дверью на гвоздь, навроде подковы. Мы рты пооткрывали да несолоно хлебавши по домам и разошлись.

С тех пор нечасто гостила я у бабушки: то хворь одолеет, то еще какая напасть. Да и сестры-братовья захирели начисто. А старушка завсегда веселая, румяная: на бублик поглядывает – завей горе веревочкой. Девятый десяток доживала – наказала нам, сродственникам: мол, не сегодня-завтра помру, так вы обрядите меня в платье зеленое, я в нем, мол, замуж за Петю своего пошла, платок повяжите на голову цветастый – мужнин подарок – да на грудь бублик большущий положите. Поахали мы, поахали, а волю ее исполнили. Так и отправилась бабушка в последний путь: лицо светится, а в руках бублик держит, точно колесо.

Фото: pixabay.com

В детстве мне нельзя было сладкое. Поэтому у нас дома его готовили только на праздники. В виде открытого пирога с вареньем. Чтобы варенье не вытекло, его сверху покрывали «косичками» из теста. Потом их смазывали сливочным маслом или яйцом и отправляли в духовку. Через какие-нибудь полчаса из духовки появлялся на свет готовый пирог. Его румяные бока блестели, а наверху красовался узор, похожий на изразец.

Я была рада пирогу, но мечтала о чем-то другом. Настоящем, сладком. Поэтому я пыталась приготовить его сама. Сгоревшее бизе и незастывающее мороженое, подгоревшие кексы и, не желавшие принимать форму, конфеты. Что я только не пробовала готовить! Но больше всего, мне хотелось сварить карамель.

Для нее нужен был мелкий сахар. Я включила кофемолку и смотрела как сахарные кристаллики кружатся и распадаются, превращаясь в однородную массу из мелких песчинок. Когда я стала пересыпать белый песок в чашку, медленно оседающие сладкие пылинки разбудили во мне воспоминания.

Карамель. Именно она представлялась мне квинтэссенцией сладости и одновременно тепла, лета, солнца и…счастья. Вязкая, тягучая, янтарная, отливающая золотом – такой она мне представлялась. Увы, въедливый запах жженого сахара не нравился моим родным и пришлось прекратить эксперименты. И тогда, я подумала – вот вырасту, у меня будет дочка, которая будет любить сладкое так же как я, и мы с ней сварим карамель.

Для нее необходима посуда с толстым дном, иначе сахар сгорит. У меня был один такой небольшой ковш. Я взяла его и поставила на огонь. Ковш нагревался быстро и я осторожно высыпала в него половину сахарного песка из чашки. Он начал медленно подплавляться по краям ковша, и я уже могла ощутить легкий запах жженого сахара. Мне он всегда нравился. Я поглубже вдохнула, наслаждаясь каждым мгновением процесса. Когда большая часть сахара подтаяла, я взяла деревянную ложку с длинной ручкой и начала аккуратно перемешивать его. Я терпеливо ждала, чтобы он стал цвета жидкого меда, темно-янтарного, из такого рождается самая лучшая карамель.

В моя первую беременность я ждала мальчика. Это было сразу очевидно и я решила, что ничего, девочка будет в следующий раз. А пока…может быть мой мальчик подрастет и ему тоже понравится карамель? Сын родился в феврале. Однако, возможно, из-за холодного времени года, или из-за особенностей водолейского характера, он хотя и любил сладкое, но не карамель.

Конечно сладости можно любить и другие, как и использовать разные рецепты карамели. Кто-то добавляет в сахар воду, а кто-то сливки. Мои уже согрелись – жирные и желтые. Я осторожно влила их в ковш и начала мешать. Очень быстро.

Когда мой сын стал подростком, его увлекла на какое-то время кулинария, и он научился готовить. Шоколадные муссы, пряники, вафли, даже бизе, но не карамель.

От быстрого размешивания уже было собравшиеся образоваться сливочные комки разошлись, и я добавила несколько крупинок соли в ковш. Готово. Я перелила горячую сладкую массу в миску и стала смотреть, как в нее погружается кусочек сливочного масла, как белый айсберг, только теплый. Я взяла венчик и размешала не растворившееся до конца масло. Это последний штрих, и вот уже передо мной настоящая жидкая карамель, словно пропитанная солнцем насквозь.

Как жаль, что мир изменился и простой карамелью мало кого удивишь. К тому времени, когда мой сын вырос, стала набирать популярность такая сладость, как шоколадное пирожное – брауни. Меня радовало одно, его можно было готовить с чем угодно, в том числе и с карамелью. И я решила, что с дочкой мы приготовим брауни. Ведь даже если она не будет любить чистую карамель, карамельный брауни ей точно придется по душе.
Я даже нашла рецепт.

Растопила масло и добавила в него кусочки темного шоколада и немного молочного. Горький дочке мог не понравиться. Когда он растворился, нужно было все остудить, добавить сахар и перемешать. Так было написано в рецепте.

Хорошо, что меня не тошнило от приготовления еды. Эта моя вторая беременность совсем не походила на первую. Я так ее ждала, мою девочку, и уже придумала имя. Анна-Мария. Она не любила фильмы ужасов и мороженое. Не переносила никакой злобы или агрессии в адрес других людей. Что ей нравилось? Когда я красила ногти в красный цвет. Спать и бодрствовать строго по часам и… она жила во мне размеренно и гармонично, как в большом и мягком яйце.

Я добавила два яйца одно за другим, и какое-то время наблюдала, как желтки колышутся на мягкой поверхности. Потом, словно очнувшись, добавила муку смешанную с содой, еще немного растопленного молочного шоколада, и затем, венчик быстро превратил все это в густое тесто. Влажное и тягучее.

Внутри меня все замерло тогда на миг, словно перед рождением. Может моей дочери, а может моего первого карамельного брауни. Я подумала, как ей понравится, если карамель будет внутри или снаружи, и нет ли у нее аллергии на орехи. Ими нужно посыпать готовый брауни, по правилам.

Но далеко не всегда все идет по правилам и по плану тоже.

Я застелила форму бумагой смазанной сливочным маслом, вылила в нее тесто и отправила в духовку, которая успела слегка обдать меня волной нагретого воздуха, перед тем как я захлопнула дверцу.

Главное не передержать. Хотя, брауни, как дети. Они сами знают когда кому рождаться.

Когда время брауни пришло, я достала мое шоколадное чудо из горячего нутра. Полила густой янтарной карамелью и посыпала подсушенными грецкими орехами. Ведь на самом деле мой второй ребенок уже несколько лет как родился, и у него не было аллергии на орехи.

Я разрезала брауни на квадратные ломтики, чтобы получились маленькие карамельные пирожные. Распахнула дверь и крикнула: «Эй, дети, идите пробовать!»

И они вбежали на кухню. Один взрослый кареглазый мальчик и маленький сероглазый мальчик. Я посмотрела на них. И улыбнулась. Что ж! Я мама мальчиков, хотя мой вкус и карамель.

Фото: pixabay.com

Миша включил кофемашину и потянулся за чистой чашкой. На пестрой каменной столешнице завибрировал сотовый телефон. Миша проверил время, было ровно три часа ночи. Рейс вылетал в семь с копейками, но мама уже волновалась, что они не успеют. Как всегда. Миша громко выругался, выпил залпом кофе, посмотрел в окно на бассейн, в котором плавали надувные детские круги, полистал ленту фейсбука, и только минут через семь ответил: «Не волнуйся, уже выезжаю».

Мама жила в самом центре прибрежного испанского города, в небольшой уютной квартире с солнечной террасой, которую Миша купил лет пятнадцать назад, чтобы сберечь деньги. Дурак. Лучше бы положил в банк. Теперь эту квартиру нельзя было продать без потерь, поэтому четыре года назад мама с отцом перебрались из Москвы поближе к сыну, внукам, морю и солнцу.

Миша медленно спускался на серебристом джипе с выжженного солнцем холма. Небо над Средиземным морем начинало неуверенно светлеть. Миша любил море и всегда мечтал жить с ним рядом. В детстве он каждое лето ездил с мамой в Юрмалу. Там, в большом деревянном доме, работники Института русского языка и литературы, в котором работала Мишина мама, устраивали для детей настоящий творческий лагерь с капустниками, интеллектуальными играми и пением под гитару. В остальное время, пока дети ели чернику, собирали шишки, гоняли на велосипедах и до синих губ купались в ледяном море, старшие научные сотрудники решали вопросы развития методологии преподавания при помощи «Рижского бальзама».

Миша поставил машину на синюю разметку в зоне платной парковки и тут же увидел в конце улицы одинокую грузную фигуру с огромным чемоданом. Мама уже ждала. «Мишенька!» — громко крикнула фигура на весь спящий город и, отпустив чемодан, бодро помахала сыну. Миша чертыхнулся и поспешил навстречу.

В аэропорт они приехали за три с половиной часа до вылета. Миша посадил маму за столик неработающего кафе и пошел искать зону для курения. Курить хотелось безумно. Маме пришлось соврать, что он пойдет проверять табло, чтобы лишний раз не выслушивать про сердце, отца, сигареты и рак легких.

Мишин отец, физик-ядерщик, всю жизнь проработавший в Курчатовском институте, умер пару лет назад от тяжелой эмфиземы легких. Последние пару месяцев он провел на солнечной террасе в обнимку с кислородными баллонами, хрипя и свистя, как чугунный прабабкин чайник. Мама хотела похоронить его в Москве, но Миша кремировал его на месте и развеял прах над морем. Он не сказал маме, что это была последняя просьба отца. Почему-то отец не захотел, чтобы она знала. Мать рыдала, ругалась и обещала тут же вернуться в Россию. Но не вернулась.

Миша выкурил две последние сигареты из пачки, проверил табло и вернулся к маме. Мама грустила. Она летела на похороны Морозова, своего коллеги из отдела новейшей русской литературы, нескладного дылды-бородача, которого Миша в детстве терпеть не мог. Тот все время приносил ему какие-то дурацкие подарки, вроде пластиковых шашек или кубика Рубика. «Мама, но у меня же уже все это есть!» — возмущался Миша.

Объявили, что регистрация на рейс в Москву открыта. Миша взял чемодан и сумку, которую до этого момента мама не выпускала из рук, и замер от неожиданности. Сумка весила килограммов десять, не меньше. Она была просто неподъемная.

«Мама, что там?» — Миша грохнул сумку на серый каменный пол.
«Рыба!» — мама отвернулась в сторону.
«Какая рыба?» — Миша еле сдерживался и что есть сил старался не повышать голос.
«Ну какая какая, Мишенька, спросишь тоже. Такая. Фиш. По рецепту Поли Моисеевны, помнишь, ты в детстве очень любил?»

Поля Моисеевна была маминой теткой из Минска. И она готовила самую вкусную рыбу на свете. К ее приезду Мишин отец покупал на Центральном рынке двух больших глазастых карпов. Ужасно дорогих, но крупных и свежих. Тетка чистила их так умело, будто она была не библиотекарем, а поваром в ресторане «Прага». Миша всегда завороженно наблюдал, как ловко Поля Моисеевна управляется с зеркальными кольчужными боками.

Она закатывала длинные рукава блузки, брала самый широкий и острый нож и одним махом отрезала у очищенных карпов головы, плавники и хвосты, потом аккуратно вынимала глаза и жабры. Нарезала тушки на небольшие куски и аккуратно отделяла мясо от кожи и костей. Кожу откладывала на тарелку рядом. Миша с отвращением и интересом трогал пальцем мягкую тонкую шкурку и демонстративно фыркал. Мама доставала с антресолей ручную мясорубку, и тетка ловко прокручивала на ней обжаренную до золота луковицу, хлебный мякиш, вымоченный в молоке, и обезглавленных карпов. Добавляла два яйца, солила, перчила, в ход шел даже сахар. Вливала немного теплой воды и долго вымешивала пахучий рыбный фарш в большой эмалированной миске. Потом на дно большой кастрюли Поля Моисеевна выкладывала слой из рыбьих плавников, хвостов и костей. Миша в это время нарезал вкривь и вкось самым маленьким ножичком кольцами свеклу, морковку и лук. Целых пять луковиц! Слезы катились по Мишиным щекам, но он мужественно держался. И строгал, строгал и строгал ненавистный лук. Потом ему доверяли выложить в кастрюлю слой из овощей, пока тетка аккуратно заворачивала фарш в рыбью кожу. Поверх Мишиных овощей Поля Моисеевна укладывала свои рулетики, и так они и чередовали, Миша с его кривыми свеклой, морковкой и луком, и Поля Моисеевна с ее аккуратными рыбными рулетиками. И вот, когда последний слой овощей был выложен, тетка добавляла лавровый лист, перец и гвоздику, заливала все водой и ставила ароматную кастрюлю на три часа на плиту. До готовности. Миша не очень понимал, что значит, «доготовности», но точно знал, что самое вкусное, соус из-под карпа, можно будет вечером вымазать со дна кастрюли горбушкой белого хлеба.

Миша сдал мамин чемодан и повел ее к рамкам безопасности, представляя, как округлятся глаза полицейских, когда они в своих сканерах увидят огромные лотки с кусками рыбы и овощами. Но все прошло хорошо, полицейским ни рыба, ни мама оказались совершенно неинтересны. Договорились, что она наберет Мише из салона самолета перед взлетом. И потом уже из Москвы.

Миша побрел к парковке, задержался у автомата по продаже сигарет и купил себе новую пачку. Подумал, что почти четыре часа в самолете, а потом еще неизвестно сколько в Москве, эта мамина рыба может и не выдержать. Как не выдержал его отец. И Морозов. Тот, конечно, очень любил мамину рыбу. Миша вдруг вспомнил, как году в восемьдесят седьмом, они были летом в Юрмале без отца, который писал докторскую. И вот в день, когда должен был приехать дылда-Морозов с двумя черноволосыми дочерьми-близнецами, мама задумала готовить карпов. Миша отчаянно не хотел помогать, но пришлось. Мама попросила Мишу нарезать лук, потому что ей никак нельзя было плакать из-за туши. И Миша, рыдая, чистил и резал, чистил и резал, без конца. Морозов съел почти всю рыбу и так хвалил, что Мише вдруг почему-то стало очень жалко отца. Он даже и не понял тогда, почему. Зато теперь, в сорок пять лет, вспомнив этих карпов, этот Рижский рынок, раскрасневшиеся щеки матери, ресницы-паучки, все в комках от «Ленинградской» туши, вдруг все понял. «Какой же я был дурак… и я, и отец тоже был тот еще дурак».

Мама долетела без приключений, хотя кормили в полете невкусно и дышать в самолете было нечем. На кладбище не успела, успела только на поминки в какой-то полуподвальный ресторан. Карпы понравились всем, кроме Леночки, жены покойного Морозова, которая всю жизнь проработала в том же Институте русского языка машинисткой. Миша даже не удивился. Наверняка Леночка знала о романе мамы с ее дылдой-Морозовым.

На следующий день после поминок мама, Леночка и еще пятеро гостей оказались в инфекционной клинической больнице на Волоколамке. Карпы не пережили перелета. Мама звонила Мише из Москвы каждый час и жаловалась на грубость и храп Леночки, с которой их положили в одну двухместную палату, требовала срочно оплатить для нее отдельную коммерческую палату. Миша обещал, но перевести деньги по безналичному расчету из иностранного банка на счет государственного учреждения оказалось очень сложно.

«Миша, — кричала мама, — ты представляешь, она сказала, что это из-за моей рыбы, ну как тебе такое, а? Да это же была любимая рыба ее мужа, — тут Миша почувствовал, как его стало подташнивать, — а еще сказала, что у меня неправильный рецепт! Она! Мне! Да откуда какая-то Морозова может знать, как правильно готовить карпов! Рецепт у меня неправильный, видите ли! И надо было не карпа делать, а щуку! Миша, ну какую щуку, ну подумай сам!»

Вечером, когда мама в далекой Москве наконец уснула, Миша сидел на терракотовой террасе, смотрел на темно-синий горизонт, пыльные пальмы по краю обрыва и думал об отце. Отец терпеть не мог рыбу. Ни карпа, ни щуку, ни даже какого-нибудь сибаса или лосось. И Морозова всю жизнь не любил. Что неудивительно. А маму любил. Дурак.

Фото: pixabay.com

Волна свежего воздуха пахнула морозным паром в избу и каждая шерстинка чёрного кота самопроизвольно встала дыбом. Баба Яга мрачно поставила заснеженную метлу в угол, ловким движением покрытые изморозью валенки, кряхтя, чуть подпрыгивая на месте сбросила заиндевевший тулуп, затем стянула с седых косм шапку, покрытую тонким слоем снежной пыли. ⠀⠀
— Всё. Это последний раз!
Чертыхаясь, пожилая женщина пошла в сторону печки, с каждым шагом всё больше разгибаясь в пояснице, молодея телом и лицом. До печки дошла привлекательная женщина среднего возраста, чьи приятно округлые формы старческое чёрное платье в пол не скрывало, а подчеркивало. Космы превратились в слегка вьющиеся каштановые волосы, а пальцы, скрюченные от артрита, оформились в тонкую артистическую кисть руки. Именно этими изящными пальцами преобразившаяся старуха громко щёлкнула, после чего к ней подлетела трубка и подскочило кресло-качалка. Дамочка плюхнулась в кресло без должного пиетета, походя раскуривая трубку и испуская в потолок колечки дымного гнева.
— Ягусь, ты в порядке? — чёрный кот, всё это время тихо сидевший на печи и листавший толстенный фолиант, вопросительно глянул на хозяйку поверх очков.
— Нет.
— Что, свидание с дедом Морозом не задалось? — вылез из-под печки домовой.
Баба Яга в ответ презрительно пыхнула трубкой.
— Ну что вы пристали?! — возмутилась обратившаяся из часов с маятником в говорящую птицу Сова, — Ягусь, может, шарлотку испечь? Вон Евстигней Дорофеич пол погреба яблок гноит, есть с чего разгуляться. А так, наверное, опять ёлки весной удобрять будет… ⠀⠀
— А чегой-то, как что в хозяйстве не эдык, так сразу Евстигней Дорофеич?! — обиделся домовой.
Яга, качающаяся в кресле, на секунду закатила глаза и страдальчески зажмурилась.
— Постойте…, — пробормотал кот на печи, — испечь… Точно! Ягусь, тебе почтового голубя присылали из Объединённого Сказочного Шабаша, просили записать рецепт Ивашки: у них послезавтра общий шабаш, а ничего не готово. Напишешь? И голубя почтового на ответ надо будет нового наколдовать, ихнего я съел, прости. Впрочем, судя по вкусу, они его тоже наколдовали…
— Кот… Евстигней… Сова… Леший свидетель, какая же у меня убогая одинокая жизнь!
— Ягусь, ну, ты чего?
— Может, пустырничку? Или кексик, угу?
— Какой пустырничек, тута коньяк нужен! У меня наличествует, кстати…
— Откуда у тебя коньяк? Коньяк ещё прошлой зимой исчез. Так, мур, и знал, что это ты хозяйское имущество припрятал и забыл!
— Всё! С меня хватит! Пишем рецепт, и я ухожу! — властный голос Яги разом прекратил все перетолки. Кресло замерло. Сова от ужаса обратилась обратно в часы, домовой исчез под печкой. Кот материализовал скелет от рыбы, обмакнул острый кончик рыбьего позвоночного остова в чернила, нацепил очки и изготовился писать в раскрытом фолианте.
Баба Яга удовлетворенно закусила трубку, выпустила пару колечек дыма и начала диктовать, возобновив мерное качание в кресле:
— «Для приготовления классического шабашного Ивашки ведьме понадобиться:
• один Ивашка
• 200 литров воды или отвара сныти
• Коренья, травы и специи по вкусу
Способ приготовления:
Предварительно замаринованного расспросами, просьбами и угрозами Ивашку усадить на лопату, посолить, поперчить и засунуть в предварительно разогретую до 200С печь на 60 минут. Одновременно с этим, поставить наполненный котёл на огонь и дать содержимому закипеть, добавить коренья, травы и специи. Варить до готовности Ивашки. Вынуть Ивашку, остудить, добавить в бульон, украсить и подавать к шабашу.
Заметка: Ивашку можно заменить курицей, а для ведьм-вегетарианцев — корнем мандрагоры или имбиря.
Дополнительно: для ведьм пряничных домиков рецепт не подходит. В качестве традиционного шабашного Ивашки рекомендуется запекание имбирных пряников в виде человеческих фигурок».
— Записал? Отлично. Дело сделано, а теперь я ушла.
— Куда это, ась? — буркнул из-под печи домой и таки чихнул.
— В человеческую реальность. Мужа искать. Сказочные деды на ладан дышат, Кощей бессмертен, но и, увы, бездетен, от принцев предложения не дождёшься, а тут еще и последнего Ивашку послезавтра на шабаше съедят! В общем, счастья ждать неоткуда, а годы идут. Всё, ни пера, ни пуха!⠀
Яга вышла на центр избы, дунула-плюнула, да и исчезла.
* * *
Сильно накрашенная девица сосредоточенно прищурившись смотрела в мерцающий квадрат на ножке, который в своих мыслях называла «монитор», периодически щёлкая чёрным овалом с выступающим колёсиком по середине, про который почему-то думала «мышка».
Баба Яга сидела лицом к девице, с противоположной стороны рабочего стола, и неспешно просматривала мысли принимающей её особы: с момента, когда она была в человеческом мире в последний раз, очень многое изменилось.
— Нет, Вас в нашей базе нет, так что я оформляю, как нового клиента. Кстати, Вам повезло, сейчас у нас эксклюзивное предложение «Любимый VIP-клиент» со скидкой 24% на весь спектр услуг при единовременной оплате. Интересуетесь? Могу рассказать подробнее.
Баба Яга ничего не поняла, кроме того, что, видимо, попала в ярмарочный день, хотя платить всё равно придётся. Правда, ожидая ответ, девица перестала думать совсем, что сильно мешало читать её мысли, поэтому вслух ведьма произнесла:
— Расскажите.
Девица приободрилась, мысленно пополнив словарный запас Бабы Яги эпитетами и неологизмами, и затараторила:
— Мы предлагаем три тарифных плана. Первый: «эконом», когда мы просто вносим ваши данные в базу, причём фото вы делаете сами, размещаем вашу анкету на нашем сайте знакомств. И к вам на электронную почту приходят предложения от заинтересовавшихся…
— Сразу предложения? — удивилась Баба Яга.
Девица, в ответ на это предположение, снисходительно-покровительственно улыбнулась:
— Нет, конечно. Сперва предложения пообщаться, чаще всего виртуально, знаки внимания: подмигивания, смайлики, букетики…
— Тоже виртуальные?
— Конечно! А что вы хотите за красивые глаза? Даже очень красивым глазам нужно соответствующее рекламное сопровождение, а это, сами понимаете, не бесплатно. Ну, вот. Потом, возможно, встреча… Вы платите нам, мы даём Вам контакты заинтересовавшегося…
— А заинтересовавшийся тоже платит? Или я ему бесплатно достаюсь?
— В тарифе «экономный» платят все и за всё! Более того, я Вам скажу по секрету, что жениха вы тоже получаете из экономного сегмента. А это, как ни крути, не очень вдохновляет… как говорится, экономящая на себе женщина, вызывает у других желание сэкономить на ней ещё больше….если Вы понимаете мою мысль…
— Да уж… Вы эту мысль очень безрадостно подаёте…
— Вот! Как хорошо, что у нас полное взаимопонимание! — картинно обрадовалась девица, подумав при этом совершенно противоположное и не очень лестное про умственные способности Яги.
— Тогда сразу перейдём дальше. Второй тариф называется «Оптимальный». В него входит вся подготовительная работа, включая съёмку вашего рекламного ролика и три профессиональных фото, размещение на всех наших сайтах, отбор кандидатов по параметрам и участие в одной вечеринке знакомств. Это самый популярный вариант… но, — девица понизила голос и, через стол доверительно наклонилась к Яге, практически обнажив пышное содержимое глубокого декольте, — Вы не получите моментального эффекта и мы не гарантируем положительный результат. Но Вы же пришли за результатом?!
— Ээээ…Конечно! — озадаченно произнесла Баба Яга, заставляя себя смотреть на собеседницу выше подбородка… «Как, однако, сис…темно… изменились каноны приличия и моды».
Девицу лаконичный ответ наоборот воодушевил, она наклонилась ещё чуть ниже и заговорщически подмигнула Яге:
— Я вот сразу так и подумала, что Вы женщина не простая…
— Серьёзно? — «Неужели… Узнала???»
— Конечно! Это же заметно с первого взгляда…
— Что заметно? — «Точно узнала. Ну, всё, теперь придётся заколдовывать…»
— Что Вы состоятельная женщина, конечно же! Знаете, одежда в стиле бохо-шик, необычные украшения, видно, конечно, что не первой молодости, но общая ухоженность… В общем, только для Вас тариф «VIP всё включено»! Мы гарантируем, что на одной из закрытых вечеринок из всех принцев, Вы точно выберете своего… Плюс ещё скидка при единовременной оплате!
Лицо девицы застыло в неестественном энтузиазме. Баба Яга с лёгким раздражением помотала в воздухе изящной кистью руки: от большого и среднего пальцев шёл небольшой дымок, в комнате запахло жжённой серой.
— «Не первой молодости», видно ей… Хорошо хоть магия по-прежнему работает… Всё равно пришлось заколдовать… А то совсем стыд потеряли.
Древняя ведьма обошла замороженную в моменте фигуру девицы, подошла к компьютеру (теперь она знала что это и как называется), задумчиво перебрала в уме немногочисленные навыки, вынутые из памяти молодой особы, сконцентрировалась и ткнула указательным пальцем в клавиатуру, от чего последняя заискрила, но послушно втянула искры обратно. Монитор мигнул и выдал профиль с фотографией Бабы Яги и пометкой «VIP-клиент, оплачено».
Яга с удовлетворением вернулась на прежнее место и снова щелкнула пальцами. Девица отмерла с открытым ртом и изумленно его закрыла. Принюхалась.
— Какой-то у нас в комнате странный запах, не находите?
Баба Яга спрятала дымящиеся пальцы под стол и пожала плечами.
— Так, на чем мы остановились?
— Вы рассказывали мне, как попасть на закрытую вечеринку знакомств. Там ведь собираются принцы, я правильно поняла?
Девица растеряно посмотрела на мигающий экран монитора, но слова «VIP» и «оплачено» мгновенно внесли гармонию в её мятущуюся душу.
— Конечно, госпожа … Ядвига. Своим VIP-клиенткам мы предлагаем только их долгожданных принцев! Вот, держите, пропуск. Вечеринка начинается сегодня в семь. Вам нужен транспорт?
— Спасибо, у меня свой…
— Прекрасно! Приятного отдыха и… желаю встретить своего Суженного!
Яга спрятала телефон и визитку в карманы кофты, по выражению девицы, в стиле бохо-шик. Встала.
— В ваших интересах, чтобы так оно и случилось…
В комнате снова запахло серой. Девица так и осталась сидеть с заученной улыбкой. Яга с тоской посмотрела на дымящиеся пальцы и, свистнув метлу, вылетела в окно.

Фото: pixabay.com

Если я когда-нибудь с пеной у рта буду доказывать, что летела в Париж, стойко преодолевая свою аэрофобию. исключительно ради того, чтобы полакомиться устрицами, можете смело уличить меня во лжи и отправить в кругосветное путешествие на самолете.
Об устрицах я имела в свои полные двадцать пять весьма туманное представление, предпочитая из гастрономических изысков жаренную до умеренно коричневой корочки картошку, которая нежно и доверчиво прижимается в духовке к курочке с парящим на огне хрустящим капюшоном.
Устрицы в моем воображении ни к кому не жались, а мрачно улепетывали от любителей ими лакомиться в кусты черной смородины, чьи листья, кстати, в сочетании с мятой можно щедро добавить в сладкий-пресладкий чай, которым отлично запивать умеренно коричневую картошку.
И все же потребление устриц входило в моем воображении в обязательную культурную программку посещения Парижа. В тот момент я не подозревала, что между мной и устрицами с каждой минутой воздвигается все более прочный языковой барьер.
Из нас двоих – а это я и моя убеленная по самые корни бабушка – полиглотом считалась, определенно я. В этом предложении «считалась» — ключевое слово. Другими словами, пока я маялась возле плохоговорящей по-английски, французки и даже испански горничной, боясь опозорить своего учителя иностранного языка неверным произношением, в коридор, не спеша, выплывала бабушка, успевшая уже переодеться в домашний халат.
— Любезнейшая, — вздрагивало эхо на другом конце коридора, — Полотенце, ай момент. Пожалуйста.
Горничной было достаточно бросить один короткий взгляд н бабушку, чтобы немедленно выучить русский.
Возможно, поэтому бабушка в течение всей нашей поездки лакомилась, чем хотела, а я коротала дни в надежде узнать, как же будет «устрицы» по-французски.
В наш первый вечер, мы присмотрели небольшое кафе на Монмартре. С трудом втиснувшись на маленький столик (у меня есть теория, что французы специально делают столики в своих кафе такими маленькими, чтобы туда не вместилось большое количество тарелок), мы в предвкушении позвали официанта.
Колоритный хромой официант окинул нас хмурым взглядом, прохромал пару шагов и ловко зашвырнул меню на стол, ровнехонько посредине.
Бабуля что-то подумала губами про себя и, удовлетворенно кивнув, отодвинула меню. Я же, напротив, долго и пытливо изучала каждую строчку, но в итоге разгадала только одно блюдо: «soupe à l’oignon».
«Отлично», — подумала я, — «Сегодня я попробую луковый суп, а уж завтра оторвусь на устрицах».
Официант также хмуро выслушал заказ – ну, как выслушал – нехотя скосил глаза на наши пальцы, которыми мы тыкали в выбранные блюда, потом резким движением собрал со стола меню и похромал на кухню.
Луковый суп был великолепен. Поверьте- это говорит человек, который всей душой ненавидит вареный лук.
Свежий белый багет, на который водрузилась щедрая зимняя шапка расплавленного от горячего лукового бульона сыра, не успевал остыть. Как же долго потом я пыталась воспроизвести этот суп. Сколько рецептов пересмотрела и перечитала! Все-таки, прав был мой дядя, который на вопрос «как тебе удается варить такой вкусный кофе?» отвечал: «Все просто – сыпь больше».
На другой день в другом кафе я тщетно старалась угадать в длинных французских названиях вожделенные устрицы. Сдалась и заказала луковый суп.
Молча поедая свой суп, я искала выход. Как вы догадываетесь это было в те времена, на занятиях по информатике мы первые два урока учили выговаривать слово «интернет».
Однако телефон у меня уже был. А еще имелись две подружки, бойко убегающие на уроки французского, в то время как я в одиночестве плелась на английский.
Вопрос устриц взволновал всю Москву. Особенно ту ее часть, которая плохо разбиралась во французском и выбирала неудачные словари. В ближайшие несколько дней я получила пять вариантов письменно, а один тридцатисекундный звонок с незнакомого номера, который незнакомым голосом сообщил еще одну версию и съел все мои деньги.
Как вы уже догадываетесь, люди, которые пишут меню в парижских ресторанах не читают наших словарей. Ни одно из предложенных слов категорически не легло на мелованную бумагу и не вошло в ассортимент ни одного кафе, которые мы с бабушкой посетили во время наших парижских каникул.
Либо мы заходили в неправильные кафе. Если честно, я уже начала думать, что устрицы во Франции подавать перестали (если вообще когда-либо подавали), и мне нужно радоваться, что я попала в Лувр и съела багет.
Но нет. Надежда возродилась как раз в тот момент, когда луковый суп превратился в повседневное домашнее блюло, которое готовится в будние дни на срокую руку.
За соседним столом молодая влюбленная пара уплетала устрицы. Сбрызгивала лимончиком и романтично отправляла в рот друг другу. Я сглотнула слюну. Мне оставалось только указать пальцем на соседей и сказать «мне тоже самое». Официант бы понял. обязательно понял.
Я подняла на него глаза. Молодой человек терпеливо ждал, напряженно сжимая ручку.
— Луковый суп, пожалуйста, — неожиданно для самой себя выпалила я и ткнула пальцем в меню.

 

ПАРТНЕРЫ КОНКУРСА

Ресторан Brasserie-Most
издательство эксмо аст
1-я-образцовая
Некрасовка
Японский ресторан

Фото: pixabay.com

Лет до четырнадцати я питалась исключительно сладостями, а потом прочитала книжку Поля Брэгга «Чудо голодания» и прозрела.

Что же я делала с собой все эти годы?! Методично отравляла себя! Наверное, я теперь больна, но пока не знаю об этом. Как мне очиститься до первородной чистоты после всех пряников с разноцветной химической начинкой, пироженок в жирной красивой глазури, тортиков бисквитных нежных и песочных грубоватых? Смогу ли я? Выдержу ли?

Оказалось, это вовсе не сложно, а даже интересно: желудок выводит рулады, это минус, но зато в теле неземная легкость, а в голове эйфорическое предчувствие исцеления, о котором написано в книжке.

Однодневные голодания давались мне легко и оставались незамеченными родителями. Позавтракала в школе, пообедала у подружки, поужинала сама по себе, пока никто не видел. Так можно было подумать.

Но вот пришло время для серьезного испытания: недельное голодание.

Тут уж дома всполошились. Особенно дядя Боря переживал. Голодающие люди его ужасали, и у него на то была причина: его мать умерла, заморив себя голодом. Однажды она решила, что жить совсем неинтересно, и нет никакого терпения ждать, когда здоровье истощится до смерти. С этими мыслями она легла умирать. Сын ее Боря заплакал:

– Ну, мама, что ты? Мама, поешь, – в отчаянии он ходил из ее комнаты в кухню, пытаясь сообразить что повкуснее.

– Нет, – отвечала она сурово и отворачивалась к стенке. И ничего-то ей не хотелось: ни соленых грибочков – холодненьких, ускользающих от вилки, но застревающих в глыбах масляно-солнечной, дымящейся картошечки, ни щей кислых, ни борщей сладких, ни мягкотелого внутри, но чуть поджаренного сверху хлебушка с мягким маслицем, ни блинка с медом, ни даже дольку мармелада. Всего она уже наелась вдоволь: шестьдесят лет стояла у плиты и все пробовала да пробовала, напробовалась под завязку. Так и лежала, облизывая треснувшие от обезвоживания губы, и ждала абсолютного истощения жизни. Пару раз в день к ней приходила пожилая подруга-соседка, ложилась ей на бок грудью, гладила по седому виску и «шу-шу-шу-шу-шу…» в ухо ей шептала. Мать только редко и глухо скрипела «нет… нет».

Стоял январь, бесились метели, снега закладывали прохожим лица, и даже в карманы, руками занятыми, снег залетал, – вот какие были снежные времена.

Каждое утро Боря просыпался с ощущением незнакомой пустоты, чистил с этим ощущением зубы, умывал лицо, завтракал овсянкой, сваренной на воде, без масла, соли и сахара, потому что не было никакого желания что-то себе на завтрак сочинять, и выходил из дома. Пустота жила в груди, животе и голове, не оставляла ни на минуту. Боря грел мотор, счищал с машины снег и курил, задрав голову вверх, на свое окно: неподвижное в неподвижном доме, на недвижимые занавески и болезненный полумрак, засевший там.

Он работал таксистом. Однажды вез какого-то профессора: рулит себе, спрашивает куда надо, а слезы просто бегут и бегут по лицу, как будничные машинки, будто так и надо. Профессор спросил, что случилось. Дядя Боря дальше ехать не смог, притормозил где-то и заговорил. Минут пятнадцать говорил без остановки. Выговорился.

– Яблочного рассолу ей привези! – заявил профессор. – Это такая вещь…

Без особой надежды на успех дядя Боря взял пятилитровую банку яблочного рассола у деревенской хозяйки, которую посоветовал профессор.

Принес матери в комнату, банку откупорил, и запах пошел… Такой запах! Она даже голову повернула. Налил себе в кружку, выпил залпом. Она смотрит и молчит. А рассол ядреный: то ли кислый, то ли соленый, то ли кислый, но со сладостью.

– Ты хоть выпей со мной, мама, рассолу. Это не еда, тебе можно.

Она не ответила, губы сухие облизнула. Он встал торопливо, налил из банки немного, ей протянул. И она кружку взяла. Глоточек отпила, два, полкружки выпила, кружку, две. Улыбнулась.

Тогда дядя Боря придумал замечательную ложь. Яблочный рассол вдохновил его. Ложь выстроилась в уме, как пирамида с широким и крепким основанием. Он посидел немного, кружечку эмалированную с наклеенными ягодками вертя в руках, и говорит:

– Мам, вот что ты затеяла? Сейчас зима. Вся земля колом встала, не хоронят сейчас. Как эту землю копать? Ты, значит, заморишь себя, а я что делать с тобой буду? Не хоронят.

– Как это, не хоронят?.. – она приподнялась, глазками замигала.

Рано утром она вышла из комнаты. Впервые за неделю. Он проснулся. Ее шаги в коридоре!.. На кухне. Возле окна. Холодильник! Тоненько звякнуло что-то, подвинулось, поехало по холодному стеклу, откупорилось, полилось в кружку…

Хорошо так стало, кисло-сладко во рту от воспоминания. Опять уснул, с давно забытым наслаждением и умиротворением. На работу даже проспал.

Но вскочить и бежать сломя голову не мог в этот раз, потому что на завтрак были сырники. Горячие, румяные, с холодной сметаной. Мама приготовила. Как давно она не готовила. Вкуснейшие, бесподобнейшие сырники. Поначалу невозможно было их есть, потому что в горле… в горле… но горячий сладкий чай помог, смыл спазм, расслабил горло.

Выходя из дома, замер на мгновение, поймал себя на ощущении, что весело в животе и тепло, будто песню на завтрак съел, а не сырники.

В обед приехал проведать ее. Вошел тихо-тихо, боясь потревожить. Но она не спала. Даже не лежала! Умным голосом бубнело радио, шипело что-то на плите, мама сидела за столом и пила чай с халвой. Насупилась, будто ее за чем-то греховным застали, заворчала:

– И что ты? Ради меня приехал? Заказы пропускаешь! Ай, ну ладно, садись пообедай. Знала, что приедешь. Да что встал-то? А снегу-то сколько принес!

Отвыли вьюги, которые так полюбил в тот год мой дядя Боря, и наступила весна. Заплакали сосульки, таяла ледяная кора на земле, таяла радость. Настал день, когда на завтрак не было ни сырников, ни блинчиков, ни запеканки, ни каши с вареньем. В комнату к ней заглянул. Лежит.

– Больше ты меня не уговоришь.

В этот раз рассол не помог. Мама от него не отказывалась, пила: поначалу много, прямо из банки, обливаясь, затем все меньше и меньше, а потом и вовсе перестала. Напилась на всю жизнь.

Никакой больше чудо-профессор не подсаживался в его такси, никаких спасительных идей не приходило. В конце мая она умерла. Земля после снежного изобилия была мягкая, рассыпчатая, будто маслом сдобренная.

Это все случилось задолго до того, как моя мама с дядей Борей познакомились и поженились. Разумеется, затевая голодательные эксперименты, я и представить не могла, какие в нем это всколыхнет воспоминания.

Утром третьего голодного дня я проснулась от разговора. Говорили обо мне.

– Может, ей яблочного рассолу привезти?

– Да какой еще рассол?! Не станет она пить. Что за дурь в голове завелась? Ох, я не знаю, что делать.

Днем, когда я вернулась из школы, дядя Боря пытался меня вразумить.

– Ты знаешь, понимаешь вообще, что такое голод? – он вылупил глаза. – Это с ума сойти можно! Голод…

Я фыркнула. Я прочитала об этом книжку!

– Голод… это знаешь, что такое? – и опять во все глаза на меня глядит.

И я смотрю на него с насмешкой и думаю: «Дурак ты и рохля».

Дядя Боря старый и глупый, год назад он пережил инсульт. Что с него взять?

Так и остались каждый при своем: он не может придумать пару-тройку четких и точных слов, а я не хочу и не могу понять.

Он срывается с места, несуразный, как опаздывающая черепаха, ужасно нелепый после перенесенной болезни, нервный и сердитый.

Возвращается быстро, не утратив решительного настроя, устремляется ко мне быстрой семенящей походкой. Чудик. Что-то шуршит у него в пакете, он выкладывает передо мной на стол мое любимое эскимо. Десять штук. Довольный собой, берет одно и разрывает яркую упаковку, кусает и садится напротив.

– Нас когда детьми эвакуировали во время войны, везли в неотапливаемом вагоне, и на потолке вырастали сосульки…

Я это уже слышала. Он лежал на самой верхней, третьей полке и все его просили: сорви сосульку, сорви, мне дай, мне. История про целый поезд голодных детей, которых везут куда-то, оторвав от родителей, чтобы спасти и уберечь. От их дыхания в холодном вагоне вырастают на потолке сосульки, они грызут их и представляют, что это мороженое. Я это слышала раз десять.

Он ел эскимо, а на столе лежали еще девять штук. Я знала, что не смогу устоять. Эскимо – это против правил, эскимо – это удар под дых.

– Это все тебе. Слабо за один вечер съесть все девять штук? Пятьдесят рублей ставлю.

– Да ну.

– Что? Мало?

– Конечно! Поставь столько, сколько боишься проиграть, – заявила я, а желудок мой предательски завыл, протяжно, по-волчьи.

– Ты права, поднимем ставки, – по-деловому ответил он, и мы договорились о цене.

Он взял эскимо, развернул и протянул мне. Я смотрела на мороженое глазами вора и не могла найти в себе сил, чтобы смотреть как-то иначе. И вот зубы вонзились в шоколадную глазурь, сломали темный, хрустящий футляр, в котором сладкий сливочный снег, концентрат зимы и всех ее наслаждений. Вкус заполнил меня и лишил разума. Только облизывая палочку, я осознала, что провалила эксперимент самым недостойным образом, намного раньше срока и к тому же мороженым, которое вообще никогда и ни при каких обстоятельствах есть нельзя.

Незамедлительно это осознание отразилось на моем лице. Кажется, я начала всхлипывать. Дядя Боря сгреб мороженое со стола и отнес в морозилку. Я заплакала. Утешилась я только, когда дядя Боря положил передо мной деньги, которые я, в сущности, не выиграла и никак не заслужила.

Ужиная в тот день овощным салатиком, я обдумывала следующий голодательный эксперимент, состояться которому было не суждено.

Причиной тому были резкие боли, будто в животе завелся ежик, копошится, катается клубком из угла в угол. В больнице мне в горло засунули провод с лампочкой на конце и узнали, что там у меня не ежик, но острый гастрит.

Врачи прописали мне лечение и диету, прочитали лекцию о вреде «полезных» книг и велели навсегда забыть о чудесах голодания.

И я забыла. Особенно после того, как с моей полки куда-то исчезла книжка, с которой все и началось.

 

ПАРТНЕРЫ КОНКУРСА

Ресторан Brasserie-Most
издательство эксмо аст
1-я-образцовая
Некрасовка
Японский ресторан

Фото: pixabay.com

– Как же так получилось? – решилась я всё-таки спросить.

– Гулял во дворе, увидел бутылку с оранжевой жидкостью и выпил. Сок апельсиновый любит.

– А в бутылке?..

– Щёлочь.

И пищевода как ни бывало. Стенки желудка обожжены. Месяц в махачкалинской больнице, пока Камиль на правах дяди не забил тревогу и не выбил квоту на лечение в московской больнице. Но чтобы здесь об этой квоте узнали, пришлось побегать уже мне. Другой конец города, оббегала пять корпусов, отсидела два часа, но врач меня принял. Правда, чтобы он посмотрел документы, тоже пришлось постараться. Сначала выслушать жалобы а-ля «мест нет, а больных много», потом подключить обаяние несчастной девушки, у которой серьёзно болен любимый братик (и не важно, что я его никогда в глаза не видела, мы родственники некровные), и вуаля – документы рассмотрены, разрешение получено, привозите ребёнка.

Рейс задерживали. Мы сидели в кафе в аэропорту. Камиль приехал вчера. Он изменился за те два года, что мы не виделись. Жена, видать, откормила, не такой худой, бреется, а не изображает ваххабита под прикрытием, спортивные штаны и вечная красная футболка сменились на джинсы и рубашку, а вместо сандалий теперь кожаные туфли. Только вот глаза не улыбаются, как тогда, когда в парке он держал меня за руку…

– Вы в этом году во Владик едете? – спросил он.

– Как всегда, – пожала я плечами, делая маленький глоток кофе.

Мы никогда не сидели с ним просто так, открыто, ни от кого не прячась. У нас никогда не было настоящего свидания, зато были незабываемые встречи за углом дома и у второй скамейки в парке.

– А к нам на недельку? Как тогда?

– Да, тогда было хорошо, – улыбнулась я.

Шесть лет назад я первый раз попала в Дагестан, первый раз увидела море, пускай и не совсем это было море, но оно штормило, солёная вода держала, и я впервые «сгорела» на пляже. А еще попробовала их сыр. Казалось, меня удивить уже нельзя, ибо каких я только кавказских сыров не пробовала! Но тот сыр, соленый, чуть с горчинкой, сухой, почти рассыпчатый, прекрасно сочетался как с арбузом, так и с калмыцким чаем.

– Съездим в Гуниб, там очень хорошо, – продолжал заманивать он, положив руки на стол так, что его ладони оказались рядом с моими.

Я тяжело вздохнула, откидываясь назад. Там действительно было хорошо. Маленький городок на отрогах гор, весь утопает в зелени. Чуть ниже – горная речка перекликается с блеянием и кудахтаньем домашней живности. Чуть выше – горы. Все цвета зелёного радуют глаз, а если забраться на один из склонов, то огромные зелёные плато кажутся ступенями для великана. А вот та гора-седло, наверное, его дом. Именно на той горе раскидано село Куяда, откуда родом все Алихановы. Когда-то я мечтала там побывать, познакомиться с возможными будущими родственниками…

– Помнишь, пока твой дядя изображал альпиниста-экстремала, за нами с соседней горы орёл наблюдал, – вспомнила я, делая вид, что не заметила его разочарованного взгляда.

– А мы наблюдали, как наши сворачиваются и уезжают, – усмехнулся он, глядя на меня с упрёком.

– Да, рыба тогда протухла, зато мясо промариновалось на славу!

Мы предались воспоминаниям. Рыбу тогда пришлось везти обратно, ей полакомились сельские кошки. Зато мясо удалось на славу. Но вся прелесть шашлыка заключается в гарнире – мы всегда делаем хорэвац. Баклажаны, помидоры и болгарский перец запекаются на огне. Главное – не передержать, чтобы не стали слишком мягкими и не упали на угли. Потом баклажаны остужаются в холодной соленой воде и вместе с остальными овощами очищаются и мелко-мелко нарезаются. Я больше всего не люблю чистить печеный перец: кожица с него слезает ну очень неохотно. Лучше всего брать перец желтый или зеленый, тогда блюдо получается разноцветное, а от того выглядит еще более аппетитно. Нарезав и смешав, все это заправляется подсолнечным маслом, добавляется немного чеснока, лука, уксуса и любой зелени. Готово – никакой больше гарнир к шашлыку не нужен! У себя в Осетии мы еще заказываем осетинские пироги, но в Гуниб мы с собой взяли вкуснейший дагестанский хлеб.

– Как давно это было, – сказал он, глядя мне в глаза. Несмотря на холёный внешний вид, под глазами у Камиля залегли тени, а рукой он постоянно проводил по лицу и стучал пальцами по столу, будто от нетерпения.

Я ничего не ответила. Общие воспоминания были прекрасными и болезненными одновременно. С той поры прошло столько времени, и казалось – за столом сидят совсем другие люди. Теперешние мы никогда бы не сбежали в лес, чтобы там гулять до заката. Мы бы никогда не передавали друг другу под столом записки и не обменивались короткими осторожными взглядами. И уж тем более не думали, не заметят ли нас, когда мы целуемся за крыльцом.

Самолёт прилетел в четыре часа, пассажиры выходили к встречающим в самом дальнем от центрального входа терминале. Я никогда не видела Ильнару раньше, и радовалась, что должна их встречать не одна.

А потом поняла, что никогда бы не перепутала. Потому что женщина с маленьким ребёнком в инвалидном кресле была одна.

Медпункт отказался заранее вызывать скорую, заявляя, что сначала должны посмотреть на больного. Вдруг мы неадекватно оцениваем его состояние, и можно спокойно доехать на такси. Когда Камиль побежал забирать у Ильнары сумки, а я поспешила открыть дверь в медпункт, меня пробил озноб.

Я видела Шамиля на фотографиях с его отцом, мне присылал Камиль. Я видела красивого рыжего мальчика, висящего на голове у папы, улыбающегося и жующего конфету. Разве мог тот ребёнок быть сейчас тем, кто сидел в кресле?

Кости, обтянутые кожей. Волосы, уже не такие рыжие, скорее русые, топорщились в разные стороны, придавая и так непропорционально большой голове ещё объёма. Непонятно, как эта шея держала на себе эту голову. Маленькие худые ручки вцепились в подлокотники, так что побелели костяшки пальцев. Трубки торчали из таких мест, откуда в принципе не может ничего торчать, если предварительно не сделать для них отверстия – из шеи, из живота, из-под ключицы. Говорить он не мог, только хрипел. Из носа текло, а самое страшное – кресло было кожаное, и ребёнок медленно сползал по нему вниз, уже наполовину лёжа. Ножки не доставали до нижней подставки, он не мог оттолкнуться, а сил подтянуться, чтобы сесть удобней, у него не было.

– Его приподнять надо, а то ему так больно, – устало попросила Ильнара.

Камиль осторожно начал его приподнимать. Мальчик закричал. Мужчина застыл, но потом, причитая и уговаривая, одним рывком посадил, чтобы ему было удобней. Я стояла сзади и боялась, что мать или ребёнок увидят моё лицо.

– Ну что тут у нас? – в коридор вышел врач аэропорта.

Взглянул на ребёнка, перевёл взгляд на нас.

– В какую больницу?

– Вот все документы, – протянул Камиль папку.

– Пойдёмте, отправим заявку.

– Аня, там в сумке носочки, надень на него, – попросила Ильнара, и все ушли, оставив меня одну.

Надеть носочки? Я боялась к нему прикоснуться, боялась подходить близко и дышать в его сторону, а тут «надень носочки»! Благо, носочки нашлись быстро. Ребёнок смотрел на меня безразлично. Наверное, за то время, что он провёл в больнице, он видел столько незнакомых людей, и плюс-минус ещё одна странная тётя его уже не удивляла.

Слёзы у него ещё не высохли. Я достала бумажные платки и вытерла ему глаза и нос. Заметив, что он снова сползает, начала придерживать его за пояс, больше всего на свете боясь, что самой придётся его приподнимать. Попеременно вытирая нос и приговаривая что-то ободряющее, я то и дело кидала взгляды на дверь, за которой скрылись остальные.

– Ты кто? – вдруг прохрипел мальчик.

– Аня.

– Ты будешь тут с нами?

– Да.

– Когда я буду опять здоровым, – шмыгая, прошептал он будто по секрету, – мама купит мне чипсы.

– Чипсы – это вкусно, – согласилась я, снова вытирая ему нос.

– А мама говорит, они вредные, – пожаловался он.

– Вредные, но вкусные, – подмигнула ему. – Тебе удобно?

– Мне больно.

– Ну, ты же у нас терпеливый. Такой маленький, а уже на самолёте полетал. Сейчас на большой машине поедешь, с мигалкой. А потом будешь самым здоровым и будешь есть всё, что захочешь! – пообещала я, не зная, будет это правдой или нет. Сейчас казалось, ребёнок долго не протянет.

– Ну как тут наш джигит? – к нам вышел Камиль.

Пока с Шамилькой возились родные, я вышла из медпункта, отошла подальше, спряталась за колонну и разрыдалась. Плакала навзрыд, не обращая внимания на проходящих мимо людей. Позвонила маме и кричала в трубку, что не могу смотреть на такого ребёнка, не могу понять, как такое вообще возможно, не могу слышать, как он хрипит и кричит от боли, не могу видеть, как он сползает по креслу вниз, не в состоянии сам приподняться.

– Ты должна успокоиться, взять себя в руки и вернуться к ним, – говорила в трубку мама. – Им и так тяжело, ты ещё добавляешь. Зайди в туалет, умойся холодной водой. И не вздумай подавать вида, что ты не можешь. Ты сейчас единственная, кто может им помочь. Ты же знаешь, они на тебя рассчитывают.

Врачи приехавшей через полтора часа скорой помощи долго заполняли кучу бланков, прежде чем, наконец-то, мы пошли к машине. Слышать, как ребёнок кричит, когда его перекладывают из кресла на каталку, было ещё невыносимей. Я отвернулась. Камиль приобнял меня за плечи, а я уткнулась ему в грудь, чтобы Ильнара не видела опять выступивших слёз. Сама она уже давно не плакала.

Благо, аэропорт располагался не так далеко от нужной больницы, но всё равно мы застряли в пробке. (Потом Шамильчик из всего своего московского приключения вспоминал, как его везла большая машина с мигалкой и сиреной.)

Приехав на место, оказавшись в приёмном отделении, мы получили ещё кипу бумаг. Мне, как самой образованной и единственной москвичке, вручили документы и попросили всё заполнить. Я смело взяла ручку и…

– Камиль, – позвала я. – А почему здесь написано, что она Мадина?

– А, – улыбнулся он. – Потому что по паспорту она Мадина.

Вряд ли меня мог удовлетворить подобный ответ, но времени на объяснения не было: от меня требовалось писать быстро, без вопросов и без ошибок.

Мать с ребёнком забрал врач приёмного, мы остались ждать в холле.

– Так почему её зовут Мадина, а мы зовём её Ильнарой? – снова полюбопытствовала я.

– Потому что у нас есть обычай: если ребёнку при рождении дают имя, а он в течение трёх месяцев заболевает, значит, оно ему не подходит, и тогда имя ему меняют.

Я смотрела на него во все глаза, не веря своим ушам.

– Как это, имя меняют?

– Ну вот так, я тоже на самом деле не Камиль, все мы тут конспираторы, – он достал свой паспорт и протянул мне.

В графе «Имя» значилось «Нурула». Вот так вышла бы замуж за Камиля Алиханова, думая, что у детей будет красивое отчество, а потом бы выяснились шокирующие подробности.

– Это обычное дело, – пожал плечами Камиль, беря мою ладонь в свою руку. – Я два года не держал тебя за руку.

– Ты два года женат.

Я осторожно высвободила руку, дверь открылась, и вышла Ильнара с врачом.

***

Камиль уехал на следующий день, его ждала беременная жена.

Операцию все откладывали и откладывали: ребенок был слишком худой. Чтобы не пропал жевательный рефлекс, ему давали жевать вату и рассасывать маленькие конфетки, а он ужасно хотел чипсов.

Каждый раз, собираясь их навестить, я ломала голову, что привезти: сладости и фрукты нельзя, возила флешку с мультиками и детские книжки.

Операцию сделали только через четыре месяца, еще через месяц разрешили выйти из больницы, и мы поехали смотреть на танки.

Когда мальчик окреп, врачи разрешили на два-три месяца уехать домой. Когда я приехала в больницу, чтобы проводить их в аэропорт, Шамилька повис на моей шее, а потом уселся ко мне на колени, пока Ильнара бегала по палатам и собирала их вещи, оказывающиеся в самых разных местах.

С ними в палате лежал ребенок, у которого с детства не было желудка. Он не двигался и не разговаривал. Потом я узнала, что жить ему оставалось не больше месяца.

В аэропорт мы приехали быстро. Кушать Шамильке по-прежнему было нельзя, Ильнара вводила питательные растворы в сам желудок. Зато можно было рассасывать чипсы, чем мы и занимались те полчаса, пока ждали объявления на посадку.

Прощание было недолгим, но трогательным. Я обнимала малыша и обещала, что скоро увидимся, ведь нам ещё предстояло покататься на танке, посмотреть на вертолёты и полакомиться картошкой фри в Макдональдсе. Он пообещал выздоравливать быстро-быстро, и тогда ему разрешат кушать.

– Увидимся через два месяца, – улыбнулась Ильнара. – Мы тебе очень благодарны.

– Да я-то что, всё сделал Камиль, я лишь помогла с документами, – обняла я женщину. За последние месяцы она стала спокойней, синяки под глазами исчезли, а глаза уже не смотрели на ребёнка со страхом и виной.

– Он не хотел жениться, – вдруг сказала она.

– Знаю, – кивнула я, целуя её на прощанье.

 

ПАРТНЕРЫ КОНКУРСА

Ресторан Brasserie-Most
издательство эксмо аст
1-я-образцовая
Некрасовка
Японский ресторан

Фото: pixabay.com

Тёщин язык очень острый на вкус, не пробовали? 

***
Этот медово-охровый август – как начало новой главы нашей жизни. Новый дом, новые перспективы, новые привычки и правила, которые устанавливаем только мы. А какой приятный бонус – лес за окном и отсутствие соседей. Так мы точно станем отшельниками! Хотя об этом мы с Лизой и мечтали, устав от ругани и ворчания за стеной. Только наш уютный уголок планеты, что может быть лучше… 
Я вдыхаю густой сосновый аромат и закрываю окно. Спускаюсь со второго этажа вниз, ещё переполненный этим сочным лесным воздухом и единством с миром.
– Лизонька, я всё удивляюсь, как тебя угораздило.
О, нет. «Угораздило» – это я. И этот голос я узнаю из тысячи. Из миллиона.
К кухне я подхожу с угасающим энтузиазмом. А ведь это сердце дома, уютное и пылкое. Что же оно теперь, тёмное логово? 
Первой в дверном проёме я вижу Лизу. Тяжёлые красно-каштановые волосы убраны вверх, самые непослушные завитки обвивают лебединую шейку. Милая моя…
Она оборачивается и предупреждающе поднимает бровь. Я на секунду замираю на пороге, набираю побольше воздуха – на выдохе легче улыбаться, и перешагиваю через порог как в другую Вселенную. Меня тут же принимает Лиза, берёт за руку. Спокойно, родная, я и не собираюсь бежать, прорвёмся.
– А вот и Миша, – говорит жена нежно.
– Здравствуйте, мама, – говорю я раньше, чем в моей визуальной реальности успевают проступить её черты – косы-змеи, растяжка губ – одно неправильное слово – и молниеносная активация мины обеспечена, в руках… что это, чёрт возьми, бита?
– Мама принесла кабачки, – оповещает Лиза излишне оптимистично. – Будем делать «тёщин язык»! Мы ведь его так любим.
Мама кладёт кабачок на стол и тянется за самым большим ножом.
– Что же вы, мама? – удивляюсь я. – Отдохнули бы с дороги, а потом я вам дом покажу, сад, лес.
Мама смотрит на меня усталым многозначительным взглядом – кто, если не я? – и принимает бойцовскую стойку.
Нож с грохотом врезается в нежную плоть молоденького кабачка. 
– Мама, ну правда, – пытается вторить мне Лиза.
– Помощи ни от кого не дождёшься, всё сами, Лизка, как всегда.
Тонкий, молочно-свежий запах невинного создания обволакивает меня, баюкает, успокаивает.
Ну что ж, «тёщин язык» так «тёщин язык».
Стук-стук, стук-стук-стук, – грохочет нож, уничтожая целостность кабачка и нашей семьи.
– До чего мужики бесполезные пошли, правда, Лизка? Хотя почему пошли, они всегда такими были…
Стук-стук. Стук-стук-стук.
Лиза шуршит пакетами, извлекает перцы, я достаю с полки шкафа тёрку.
Сладкий перец, горький перец… Мягкой, податливой кашицей они падают в миску, смешиваются красно-зелёными мазками, и я чувствую с ними какое-то родство.
Стук-стук.
– Пока не попросишь, и пальцем не пошевелят. И папочка твой таким был.
Зимний салат «тёщин язык» в нашей семье действительно пользуется большой популярностью. Пробовали? Не пожалеете.
Сначала кажущийся безобидным и сладковатым, он хитро усыпляет бдительность, но стоит чуть расслабиться и немного переборщить с порцией, он раскрывает свою жалящую природу, и тебе остаётся взирать на мир выпученными глазами и вопрошать «за что»?
Испугались? А я держу пари — теперь вы нет-нет да и вспомните об этом блюде, и, попробовав, уже не сможете оказаться. Ничего удивительного. Все мы любим пощекотать вкусовые рецепторы, нервы, дремлющих врагов… Только не всегда потом справляемся с ситуацией.
– А природа хитро всё устроила, правда? Не додала нам мозгов, чтобы не осознавали своего превосходства над этими паразитами, терпели их выходки и измены. Ради чего всё это? Ради здорового потомства? Если б ещё они давали это потомство!
Мы действительно любим » тёщин язык». Но любим ли мы его НАСТОЛЬКО?
Лиза остервенело давит чеснок. Вроде бы не лук, а глаза полны слёз.
Всё-таки слишком он острый, этот салат. Пора от него отказаться. Сладковатый, терпко-игривый и, наконец, отрезвляюще острый, что ты делаешь с нами…
Большая банка томатной пасты, стакан масла и стакан сахара – всё отправляется в один котёл.
– Кстати, некоторые всё же умудряются вытянуть счастливый билет. Помнишь, у вас в институте с Игорьком были? Он-таки выбился в люди, по заграницам катается, маме квартиру в центре купил. Эх, ворона ты ворона, Лизка.
Присыпав источающие сногсшибательные запахи варево солью, закрепив колдовство ложкой уксусной эссенции, мама сдувает с раскрасневшегося лба выбившуюся прядь и пытается устроиться на стуле, но я успеваю подхватить её под острый локоток.
– Ну что, мама, теперь с радостью покажу вам наше гнёздышко и главную достопримечательность – наш глухой сказочный лес. Вы только представьте – спокойствие и безмятежность, никаких соседей вокруг!

***
Люблю августовские вечера в наших краях. Уже сошла на нет летняя духота и в воздухе едва уловимо разливается аромат осени.
Для прохладных вечеров у нас припасены ещё нетронутые клетчатые пледы и чайный сервиз с гроздьями рябины. Самое время их достать.
Я заговорщицки подмигиваю глядящим на меня через окно соснам. Кажется, теперь мы скреплены ещё одним секретом. Ну что ж, лучших хранителей не найти.
Переворачиваю лопаточкой подрумянившиеся колечки лука, вдыхаю невероятный аромат мяса.
Слышу, как шлёпает по полу босыми ногами Лиза, приближаясь. Сонные шаги, тёплые шаги, самые беззащитные и любимые.
Она кутается в мою рубашку и улыбается. На розовой щеке ещё видны следы от подушки.
– Готова ужинать? – я прижимаю жену к себе.
– «Тёщин язык»? — спрашивает она и хихикает. – Признаться, я сегодня немного устала от кабачков.
– » Тёщин язык», – медленно произношу я, пробуя слова на вкус. – «Тёщин язык». Только у меня это совсем другое блюдо. Стейк.

 

Фото: pixabay.com

 посвящается друзьям Анне и Михаилу

  В её маленькой парижской квартире было уютно и тепло. Осенними вечерами она мне варила тягучий горячий шоколад. Своими красивыми тоненькими пальчиками элегантно бросала в кофейную чашку щепотку кайенского перца и, обжигаясь о старенькую турку, что отхватила на Стамбульской «блошке», разливала это «приворотное зелье» по медным чашечкам. Мне было крайне забавно наблюдать за её суетливо – хаотичными действиями на кухне.

  — Так, подогреваем сливки. Ложечки три шоколада. Потихонечку аккуратно помешиваем, чтобы масса стала однородной.

  — А перец – то зачем?

  Она хитро улыбалась. Мне было невдомёк, что такой казалось бы незамысловатый в приготовлении напиток способен взорвать не только мои вкусовые рецепторы, но и мои чувства к ней.

  Её медовые густые волосы ниспадали ей на лицо. Она кокетливо похохатывала, и было видно, что процесс постижения ( варения шоколада ) её очень увлекал. Мы обжигались пряным напитком и нашими страстными чувствами. Хотя сам я этот шоколад не особо и жаловал: было ощущение, что у меня кишки слипались от такого количества сахара. Но влюблён в неё был безумно. И во всё, что она для меня делала.

  Я был женат. А она была эмигранткой из Турции. Мы познакомились в аэропорту. Наш рейс в Париж задержали на несколько часов. Она аппетитно хрустела горячей лепёшкой с кунжутом, а я был дико голоден. Поинтересовался: где можно купить такую? К моему удивлению, девушка неожиданно любезно согласилась меня проводить до маленькой этнической кафешки с горячим хлебом. По дороге мы разговорились о том, о сём. Она ещё и щедро поделилась со мной воздушной сдобой…

  В самолёте я её не нашёл. А когда уже шли на посадку, кто – то, проходя мимо моего кресла, вдруг легко дотронулся до моего плеча. Это была она. Наши глаза встретились – и… я пропал.

  Такой страсти я прежде не испытывал. Это был самый вкусный и самый горький роман в моей жизни.

  Каждый раз, когда я иду мимо какой – нибудь кондитерской, то в отражении десятков незнакомых лиц я ищу её почти забытый образ. Глаза почему – то со временем забывают эти черты… Но сердце помнит всегда. Помнит её, вызывающе хохочущую в голос, с чашкой крепкого « espresso» и смачным куском сливочного бриоша с ягодами. Помнит её, невпопад танцующую под испанскую музыку, мечтающую о Кубе с её темпераментом. И крепко обнимающую меня каждый раз, когда я уходил…

…Она не просто жила. Как никто до неё прежде, танцевала эту жизнь. Смаковала её, как заправский гурман, смешивая, казалось бы, самые несовместимые ингредиенты. Да и готовила – невероятно! Её перепёлки,  запечённые под соусом из белых грибов и нафаршированные сухофруктами, перевернули моё отношение к еде вообще. Я жадно обгладывал тонкие кости птицы, потом окунал хрусткий багет в сливочный соус… Временами он тёк у меня по подбородку, я оставлял жирные пятна на сорочке и цветастой льняной скатерти, масляными руками хватал бокал с вином, а потом лез к ней целоваться… Это было незабываемо! Я не владел собой…

  Когда подпадал под волшебные чары этой женщины, то будто и не жил прежде. Не ел. Всё менялось в её руках. Продукты как будто отдавали всё самое лучшее, что было в них, делясь щедро ярким вкусом, ароматом и всеми своими соками. Вино пьянило и дурманило, проникая в мои обострившиеся рецепторы и оставляя после себя райское послевкусие цветов и фруктов. «Наверное, такие ароматы в раю,» — иногда думал я.

  Она готовила – а я любовался, заворожённый. Что это? Шаманизм, священнодейство, магический ритуал?..

  — Смотри, — она поворачивала своими руками мою голову в сторону плиты. – Я тебе сейчас покажу, как готовлю для тебя перепёлок. Это совсем не сложно. Сначала птицу необходимо промыть и обсушить. Присолить и поперчить. Обмазать тушку фермерской сметаной, чтобы мясо стало мягким и сочным. Пока птица маринуется, я мелкими кубиками нарублю курагу и чернослив. Теперь фарширую ими перепёлку и укладываю в форму для запекания. Белые грибы потомим в присоленном кипятке несколько минут. Сольём воду. Параллельно на сковороде растапливаем щедрый кусок сливочного масла и в нём, припассируя лук – шалот, буквально несколько минут обжариваем белые грибы до золотистой корочки для более сливочного вкуса перепёлок…

  …Лук радостно шкворчал на раскалённой сковородке. Её ловкие действия завораживали меня, взрослого «чёрствого сухаря». Рядом с ней я был будто влюблённый мальчишка, у которого всё в первый раз.

  — К золотистому сливочному луку я добавлю приваренные грибы и несколько минуточек притомлю их вместе с луком на сковороде. Духовку разогреваем до 180 градусов. Выкладываем белые грибы с луком на перепёлок. Накрываем форму фольгой и ставим в разогретую духовку на 35 минут. Сейчас мы с тобой впихнём перепёлок…

  Она вставала на маленький табурет, лезла в маленький шкаф за специями, жонглируя над птицей паприкой и солью… Щедро крутила мельницей чёрный свежемолотый. Одним пальчиком цепко бралась за ручку духовки и уверенным движением отправляла крепкую керамическую форму с птицей запекаться. Потом вытирала руки о фартук и, жадно сделав глоток из бокала, удовлетворённо выдыхала.

  Я не любил ждать еду, и она это знала. Нет, не стучал кулаком по столу – с ней я себе такого позволить не мог. Я был самым восторженным поклонником её кулинарного творчества.

  Мы рвали руками горячий ароматный багет, погружая в пахучее оливковое масло. Жадно ели вприкуску с мясистым томатом, приправленным розовой солью. Только она умела сочетать в себе простоту характера и изысканность манер.

  У нас была одна общая страсть. Сыр. Иногда она звонила мне в офис и просила заскочить на рынок за свежей зеленью, сочным куском домашнего козьего сыра и горячим хлебом, который надо непременно купить только у Жака. Я злился, ревновал. И совершенно не понимал: чем ей плох хлеб возле дома и почему именно у этого животастого и пухлогубого Жака я его должен брать? Но не желал с ней спорить. Мне вообще очень нравилось её: «А знаешь, печень куриная была всё – таки лучшая у Поля!..» Я искренне недоумевал: ну печень как печень… Но её нежнейший куриный паштет с луковым конфи считал просто: c’est délicieux !

  Она вымачивала печень в молоке на сковороде с толстым дном, растапливая много сливочного масла. Обжаривала в нём большую луковицу и тёртую морковь вместе с печенью. Вливала туда 30 грамм арманьяка, остужала горячую ароматную массу и взбивала её в блендере до состояния нежнейшего облака… У неё дома всегда была баночка с пряным луковым конфи.

…Каждый раз жадно заглатывая нежнейший муссовый паштет, я понимал, что печень лучше всё – таки брать у Поля…

  Как – то раз она у меня спросила: умею ли я выбирать сыр? Я даже немного обиделся на эти слова. Ведь я француз: конечно, я умею выбирать сыр! А оказалось, что нет. В один из солнечных осенних дней мы отправились вместе на рынок, и я испытал неописуемое острейшее чувство, сродни оргазму, от того, как она выбирала продукты! Она любила всё домашнее, фермерское. И торговцы отвечали ей взаимностью.

 — На месте среза домашнего сыра обязательно должна быть маленькая молочная слеза, что, конечно же, говорит о свежести этого продукта.

  Розовощёкий фермер мило улыбался в такт её словам, покладисто кивая головой. Нож продавца мягко вошёл в нежный шар и с еле неуловимым скрипом пронзил его напополам. Сыр развалился на две половинки — и тут же, блеснув, заструилась молочная слеза…

 — Вот видишь: сыр «плачет». Берём! – довольно крикнула она и, чуть ли не облобызав продавца, удовлетворённая, удалилась.

  Потом мы висели над корзинами со спелыми томатами. Дальше – были артишоки. Она въедливо просматривала каждый листик. Полчаса мы восхищались приправами с арабским продавцом, чихали, рыдали и громко смеялись. Я заворожённо смотрел на неё и сходил с ума.

  Столько всего прекрасного и светлого было в этой маленькой женщине! Мою пресную жизнь словно приправили букетом разнообразных специй и усилителей вкуса из наших чувств и эмоций.

  Её кухня была всего несколько метров. Вдвоём – немного тесновато. Мои длинные ноги вылезали из – под миниатюрного обеденного стола. Но нам вместе было удобно везде: и на мокром подоконнике с чашками кофе, куда падали капли дождя; и на маленьком диване, где мы ещё ближе прижимались друг к другу; и в кафе у дома, где было пьяно и шумно. Я кипел и бурлил, как таксист – индус в «пробке» в центре Парижа.

  Она очень любила сливочный камамбер. Она запекала его с ядрами грецкого ореха, веточкой розмарина и мёдом. И смаковала, по – детски причмокивая и облизывая свои ладные пальчики. А потом мы любили друг друга, и каждый раз это было что – то особенное. Будто уже когда – то пробовал, но специи другие. Пикантные.

  В какой – то момент я понял, что не могу от неё уйти. Не могу – и всё. Но я был трусом. И в душе очень боялся перемен.

  Иногда, когда мог остаться у неё, с кухни доносились такие ароматы, после которых спать я уже не мог. Обжигающая шакшука из трёх свежайших домашних яиц со спелыми томатами, хрустящими листьями шпината, с запечёнными гренками, с плавящимся поджаренным сыром… Крепкий горьковатый турецкий кофе… Не забуду никогда.

  …В тот вечер я знал, что больше не приду. Но сказать ей об этом не смог. Она встретила меня не только горячим поцелуем, но и свежеиспечённым тортом.

 — Как в детстве – скажи? – умилялась она, глядя на свой кулинарный шедевр. – Пористый воздушный бисквит на шести домашних яйцах с влажным кремом из маскарпоне и свежей клубникой.

  Аромат он источал неописуемый. Я подошёл к столу и пальцами зацепил вылезший крем. «Это восхитительно!..» — прошептал я, впиваясь в её сладкие губы. «Это ещё не всё, — подмигнув, ответила она, — у меня для тебя сюрприз». Удалившись на кухню, стала греметь посудой. «Накрывает на стол,» — подумал про себя я. Неторопливо стаскивая ботинки, чувствовал себя законченным подлецом.

 — Serge! Ну что ты там так медленно? – она вопросительно посмотрела на меня из кухни.- Ну прошу, ma chérie , — всё остынет!..

  Я помыл руки и прошёл на кухню. На столе ждали разнообразные закуски, горели свечи… Я молча откупорил нам Moët & Chandon.

 — У нас с тобой сегодня небольшая годовщина. Я приготовила для тебя нежнейшую телячью вырезку, зелёный салат с редисом и пряной запечённой морковью под медово – горчичной заправкой. И на десерт – умопомрачительный торт, с ним ты уже познакомился.

  Она игриво хлопнула себя руками по бёдрам и закрутилась по кухне юлой. Я горел от стыда, вливая в себя бокал за бокалом… Смотря на эту хрупкую тоненькую женщину, с ужасом понимал, что меня так любить больше никто не будет. Мой трусливый уход сломает её вполовину. Сможет ли она меня простить когда – нибудь?..  Её ловкие руки что – то резали, шинковали, перемешивали. На столе появилась миска с салатом и телячья вырезка на подушке из хрустких овощей под соусом из тунца и каперсов.

  Торт мы ели практически руками. Она сидела у меня на коленях. Было уже глубоко за полночь.

  — Кофе хочешь? – спросила она. Я кивнул. Она открыла окно, привычным движением быстро достала из кармана моего пиджака сигарету. Мы молча задымили на ветер. Капли ноябрьского дождя попадали в чашку с кофе и, глухо вонзаясь в крепость напитка, разбавляли его.

  Последний наш завтрак случился в кондитерской у дома. Воздушная слойка только что испечённого круасана крошилась на её декольте. Она жирно смазывала круасан сливочным маслом и макала его в персиковый джем. «Обожаю круасаны!» — с набитым ртом сказала она. Я это знал. Только она умела так искренне и неподдельно восторгаться едой. В то утро я совсем не мог есть: в горле будто ком застрял. А она, напротив, сильно была возбуждена. Будто чувствовала, что больше мы не увидимся.

  Я ушёл, оставив на столе недопитый кофе. Остановился у витрины и бросил умоляюще – призывный взгляд. Взгляд — в её сторону. В эту секунду она всё поняла. Сорвалась стремительно из – за стола. Опрометью выбежав, ринулась мне навстречу… Растворившись в моих объятиях, уткнулась мне в грудь. Я целовал её плачущее лицо и просил прощения. Тихо позвякивали колокольчики под открывающиеся и закрывающиеся двери кондитерской… Теперь я совсем не стыдился своих чувств. Моё сердце раскололось: До и После.  А на моём лице, блеснув, показалась слеза, как одна из тех ночных капель ноябрьского дождя, угрюмо падавших в наши чашки с кофе…

 

ПАРТНЕРЫ КОНКУРСА

Ресторан Brasserie-Most
издательство эксмо аст
1-я-образцовая
Некрасовка
Японский ресторан

Фото: pixabay.com

Все удивляются тому, что ты не умерла, когда узнают, что тебе уже девяносто лет. Как будто ты протухший минестроне, который почему-то до сих пор не выкинули из холодильника. С одной стороны, есть в этом что-то обидное, а с другой – ты и сама понимаешь, что слишком стара, чтобы беспокоиться о таких вещах.
Ты смотришь на молодых девушек в коротких платьях и парней с модными стрижками и не можешь взять в толк, почему они жалуются на понедельники – якобы самые трудные дни недели; на плохую погоду и на то, что одним достается все, а другим – ничего. А в девяносто любое утро прекрасно и удивительно. Хотя и тогда оно было таким же, просто ты осознаешь это только спустя годы.
Я только что поговорила с Рози – старшей из моих внуков, а их у меня пять: помимо Рози, две девочки-двойняшки и два мальчика. Мне интересно слушать, как Летиция в красках описывает очередной день на съемочной площадке в Лос-Анджелесе, а я обещаю ей дожить до того момента, когда ей вручат «Оскар», или как Рокко хвастается тем, что он стал капитаном футбольной команды. Они разбрелись по разным городам и даже странам, и я счастлива за них настолько, насколько вообще можно быть счастливой за своих близких.
Очередным августовским утром я иду на кухню. Смотрю на корзину с фруктами на столе, затем перевожу взгляд на коробку с овсяными хлопьями и, так и не найдя ничего из этого удовлетворительным, открываю холодильник. Йогурты, сыр, томатный суп с морепродуктами… Понимаю, что сегодня хотела бы совершенно другой завтрак.
Я встречаюсь лицом к лицу с самой собой в возрасте двадцати с лишним лет, когда смотрю на рамки с фотографиями над обеденным столом. Высокий смуглый брюнет обнимает ту меня, одетую в синее платье с белыми волнами, играющими на подоле.
Подхожу ближе к выкрашенной персиковой краской стене и продолжаю любоваться снимками, воспроизводить в памяти события. Мой взгляд останавливается на нас, целующихся на террасе.
Блюда на заднем плане трудно разглядеть, если ты не знаешь об их существовании, но я-то помню, что к скромному ужину в честь нашей свадьбы подавали равиоли с рукколой и сливочным сыром и пиццу «Маргарита». Да и как можно забыть, что твоя свекровь вместо наставлений в духе «Умейте не только слушать друг друга, но и слышать» зачитывала пошаговую инструкцию приготовления пасты из пресного теста?
Я смотрю на фотографию и как будто ощущаю во рту вкус этих блюд. Как будто снова вхожу в кухню, полная решимости предъявить Рафаэлю претензию по поводу его беспечности. Я переступаю порог и уже открываю рот, чтобы возмутиться, но как только вижу его, утирающего рукой выступивший на лбу пот, останавливаю себя. Окно распахнуто настежь, но от плиты исходит настоящий жар.
Как же сильно я скучаю по моментам, когда мой Рафаэль – любящий муж и заботливый отец – ловко управлялся с разделочными досками и сковородами, и превращал любое приготовление пищи в предвкушение чего-то прекрасного. Когда он что-то смешивал, варил, раскладывал по тарелкам, украшал зеленью, напевая композиции из репертуара «Ricchi e Poveri».
Фриттата с броколли и сладким перцем, тирамису, креветки в горгонзоле – что угодно из того, что готовил Рафа, я сейчас бы с удовольствием съела.
Иногда я сомневалась, кого он любит больше – меня или свои кулинарные штучки. (Шучу, конечно.)
Его семья всегда с осуждением смотрела на меня, мол, она ничего не смыслит в итальянской кухне. Я стеснялась, но он никогда не стыдился меня. «А она умеет готовить ризотто? Серьезно? Pensati! Dio mio, Рафа, где ты ее нашел?» – хваталась за сердце его мать Патриция. Рафаэль пожимал плечами и улыбался. Казалось, его нисколько не беспокоило то, что родственники думают обо мне, и даже забавляло это, а я чувствовала себя так же неуместно, как груши в ризотто, но это сочетание, к моему удивлению, оказалось весьма неплохим.
Несколько месяцев я изучала основы итальянской кухни, но это оказалось для меня просто немыслимо. Я злилась, пытаясь сделать шарики из фарша одинаковой формы, пока Рафаэль, все это время наблюдавший за мной, не усадил меня за стол с бокалом вина, а затем продолжил приготовление фрикаделек в томатном соусе. Осознание того, что он любил меня и такой, бездарной в итальянской кулинарии, пришло именно тогда.
Мы боролись с посольством, чтобы получить для меня разрешение на въезд в страну, как борются с ломтиками прошутто, если они получились слишком большие для обертывания отбивных; искали для меня курсы по итальянскому языку, как ищут идеальный соус к цыпленку, и проводили теплые персиковые ночи в духе Беллини.
Перед знакомством с друзьями Рафаэля я полдня не могла определиться с образом, в котором собиралась предстать перед ними. По сложности это напоминало приготовление трио тартар. Тоска по зиме в солнечной Италии обращалась в бичерин, покрывающий губы пушистой белоснежной пенкой. Рождение первого, второго ребенка в моих воспоминаниях было сродни морскому окуню с фенхелем и кисло-сладким рисом. Вроде бы, с одной стороны, кислая боль ощущений, сопровождающих этот процесс, а с другой – сладостная радость, когда ты держишь на руках частичку вас обоих.
Мы прожили вместе столько, сколько позволило нам время, и всегда говорили, что секрет благополучия наших отношений заключается в любви, как для огромного количества блюд итальянской кухни в овощной основе «Софрито».
Усилившийся голод вернул меня в реальность, а на столе, к сожалению, так и не появились конкильони с фаршем или кантуччини. Ну что ж, придется довольствоваться… Стоп! Или…
Я быстро переодеваюсь, беру сумку и шляпу, а затем выхожу из дома и направляюсь в один маленький уютный ресторан. Сажусь за столик на веранде, делаю заказ и размышляю обо всем понемногу – о прошлом, настоящем, будущем.
Вы знаете, все-таки прекрасно, если ты никогда не позволяла себе жалеть о том, какой выбор сделала (и пусть он был непростым – что-то вроде переезда в другую страну – например, Италию) и с кем связала свою жизнь (даже если все говорили, что брак между представителями разных культур не принесет счастья). Если ты не обращала внимания на чужие советы из серии «со стороны лучше видно», потому что люди иногда ошибаются.
Прекрасно быть старушкой с множеством воспоминаний и трогательных, смешных историй и продолжать писать о чем-то (совсем неважно, о чем).
В девяносто – и вообще в любом возрасте – нужно запрещать себе говорить, что пора присматривать место на кладбище. Потому что в эти годы у тебя есть много дел – как никогда прежде: гулять в парке хотя бы раз в день, готовиться к танцевальному марафону на свадьбе внука, посещать занятия по гончарному мастерству, вязать. Быть частью будущего – и не только своего собственного, но и будущего детей и внуков.
Я все так же ассоциирую итальянскую еду с событиями из совместной жизни с Рафаэлем и с ним самим. Он не пользовался одеколоном, но всегда был окутан ароматами, наполняющими нашу кухню. Благодаря Лимончелло его ладони пахли лимоном, и я мгновенно представляла себе, как он, засучив рукава рубашки, очищает кожицу лимонов специальным ножиком с тонким лезвием. Тимьян и розмарин, пропитавшие курчавые черные волосы, перебивали запах шампуня; я прятала свой нос в их прядях и наслаждалась каждым вдохом.
Ароматы дают волю воображению и переносят меня в те места, где осталось так много нас. Поэтому даже после смерти Рафаэля связь между нами не разорвалась.
Я все так же люблю жизнь (а за что ее не любить?), и понимаю, что в девяносто любое утро прекрасно и удивительно.
Жалеть о чем-то? Я не жалею и не хочу жалости к себе других людей. Да, я никого не смогла полюбить сильней Рафы. Да, все изменилось, но судьба не перестала преподносить мне приятные сюрпризы.
Сегодня мой девяностый день рождения. Если подумать, в какой-то момент моя жизнь стала книгой итальянских рецептов, но я, несомненно, еще не прочла ее до конца.

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ