Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.

Москва

Текст: Александр Мелихов
Фото в тексте: sports.ru
Главное фото: gradus.pro

«Футбол — школа жизни» — это может звучать несколько патетично, но для миллионов советских мальчишек, особенно первого послевоенного поколения, это было именно так. Футбольная площадка была для них турнирным полем, на котором сталкивались личности и определялась социальная иерархия. Как — показано в рассказе петербургского писателя Александра Мелихова, который он любезно предоставил «Году Литературы», ознакомившись с предварительными итогами нашего конкурса «Игра, изменившая жизнь». Кстати, вы еще можете проголосовать за одного из финалистов. А окончательные итоги мы подведем на Красной площади 3 июня в 12:30.

С высоты шведской стенки Олег с удовольствием разглядывал потных, мечущихся, дико вскрикивающих пацанов. Еще вроде бы недавно подойдешь вечером к спортзалу, заглянешь в затянутое сеткой окно, а там старшеклассники режутся в футбик среди своих — кое-кто с сигаретами, — и вот теперь они сами режутся среди своих пять на пять — кое-кто с сигаретами, — а какой-то семиклашка в эту минуту, быть может, с завистью на них пялится.

Почему-то ключ от спортзала физрук доверял только приблатненным пацанам, поэтому вечерний футбол таил в себе нечто залихватское. Особенно если ты завернул сюда мимоходом, да еще и под газом. Стараясь, чтобы это заметили, Олег валял дурака: крутил на перекладине, на брусьях, иногда почти срывался, притворяясь сильно дунувшим, и чувствовал, что ему уже начинают прощать его победу на краевой олимпиаде по физике. Даже Кум к нему, кажется, помягчел.

Олег, похоже, уже третью минуту держал угол на перекладине и пьяной улыбкой улыбался пацанам, и они среди своего потного мельтешения и толкотни (броуновское движение) тоже изредка взглядывали на него и улыбались, даже Кум подрагивал уголком губ.

А вот правильный солидный Заяц улыбался снисходительно, но не без ревности. До появления Олега он был в классе лучшим математиком, хотя жил в самом хулиганском районе на просорушке, рос без отца, а мать его торговала пирожками под башенкой драмтеатра. При этом Заяц всегда ходил в солидном пиджачке и любил подчеркивать, какой он бедный, хоть и полноватый, вот и сегодня перед футбиком выпил только бокал компота. Вдруг причмокнет с аппетитом: «Моя матушка картошечку с постным маслицем во готовит!» — а когда кто-нибудь подхватит: ага, мол, моя мать тоже, он тут же горько усмехнется: «Ну, так чего ж не готовить, если деньги есть!»

Кум никогда про свою бедность не заикается, хотя и у него мамаша уборщица в поликлинике, а отца как будто и отродясь не бывало. И все равно Кум толстенький, задастенький, с напористым кабаньим загривком, а главное — лучший футболист. Он не просто бьет и водит лучше всех, он еще и соображает, видит поле, — с перекладины особенно заметно, как на него кидаются сразу двое и никогда не могут угадать, вильнет он вправо или влево, или пяточкой откинет мяч назад — всегда точно своему, как будто у него и на белобрысом стриженом загривке имеется еще одна пара недобро приглядывающихся глаз. Любая пятерка начинает выигрывать, если только в капитанах у нее Кум, — он сразу видит, кого куда ставить, где у противника дырка в обороне, Кума на площадке просто не узнать: распоряжается кратко, дельно и почти без мата. Тогда-то у Олега впервые и забрезжила догадка, что есть два совершенно разных Кума: один царит в мире выдумок, другой на диво ловко управляется с реальными предметами.


Среди квадратных трехчленов или Печориных Кум смотрится почти тупицей, зато за порогом класса он куда смекалистее самого Олега.


И когда он морщится: «Нажрался вчера, какую-то бабу выхарил…» — можно не сомневаться, что так оно и было. Кум никогда не хвастается, ибо выдумки для него ничего не значат. Он играет за город, а там они все подобрались такие орлы, что лучше им не попадаться на глаза, когда они багровые и потные вываливают из деревянных ворот «Трудовых резервов». Им там недавно выдали американские кеты: Кум сказал, что где-то внутри там есть священные слова «Маде ин УСА»; правда, никто их там не нашел, хотя даже Олег из вежливости сделал вид, будто ищет.

Олег с Кумом в неплохих вроде бы отношениях, но на пьяные выходки Олега Кум лишь дергает углом рта, потому что Олег в его глазах по всем прочим признакам сильно культурный маменькин сынок, которого ждет столичный институт и все такое прочее, а он еще и от Кумовых владений, где пьют и харят, тоже хочет чего-то прихватить. Олег отчасти и поэтому не любит гонять в футбик, ибо ему пришлось бы с Кумом осторожничать, а с осторожничаньем какое удовольствие!

Вот долговязому костлявому Калачу не жалко посмеяться Олеговым штукам, но только расслабленно. Калач и сам из сильно культурных, но недавно открыл, что решительно все человеческие дела достойны смеха, и притом расслабленного: серьезный смех — это тоже чересчур серьезно.

Швед же между пасами взглядывает на Олега исключительно искоса и исподлобья, и на лице его на миг — но лишь на миг! — намечается траурная усмешка. В следующий миг он уже до белизны напрягает ноздри, будто зевает про себя, и резко отворачивается, отбрасывает челку — его излюбленный жест. Когда учителя допекают его этой челкой, он стрижется налысо — нате, мол, съешьте! — и тогда эта привычка выглядит нервным тиком. Свое шведское происхождение он ведет с какого-то хоккейного чемпионата — он так носился со шведской командой, пока сам не превратился в Шведа.

Рассказ Александра Мелихова «Футбик для своих» Лев Яшин

Советский вратарь Лев Яшин

Швед в недалеком прошлом — любимец учителей, аржаная голова, васильковые глаза, с хитроватым, правда, прищуром, которым советское кино наделяло кулаков, но недавно химичка мстительно сообщила ему: «Теперь твоим улыбочкам не все будет прощаться». А он на это только напряг ноздри и отбросил челку. Он с некоторых пор решил лепить из себя человека крайне щепетильного в вопросах чести и вспыльчивого до необузданности — то есть психа. Именно с той поры он и заделался с Кумом не разлей вода. А остальные пацаны сделались с ним поосторожнее, не желая испытывать, как далеко он может зайти в своей новоиспеченной горячности.

Все это проносилось в голове у Олега, покуда нарастающая судорога в брюшном прессе не сделалась невыносимой, и ему пришлось спрыгнуть на плоский кирзовый мат.

О таких изысканностях, как душ, в ту чистую пору еще не слыхивали. В раздевалке Кум отдал пару распоряжений насчет следующего футбика и, по-кабаньи напористо склонив голову, двинулся к своему шкафчику, усиленно прихлопывая американскими кетами, как будто проверял, не начал ли снова бренчать паркет, — он долго бренчал, словно осипший рояль, пока его наконец не прихватили гвоздями.

Вот тут все и произошло.

Вполголоса ругнулся Заяц. Ругнулся как-то так, что ждешь продолжения, и все выжидательно на него посмотрели.


— Рубль потерялся, — объяснил Заяц с пиджачком в руке и зачем-то помял его.


А когда все уже смирились с Заячьей потерей, вдруг оживился Кум:

— Не? Ты? Точно? У тебя точно рваный был? В брючатах, в костюме смотрел?

— Везде смотрел. Матушка сказала, зайди за маргарином, я положил в костюм…

Кум не дослушал — он уже распоряжался, как на ответственнейшем матче.

— Так, все остаются. Кто выходил в раздевалку?

Все взглянули на Шведа и тут же отвели глаза. На хорошеньком личике Шведа отразилось колебание — он соображал, как в таких случаях должен поступать псих. А через мгновение ноздри его побелели, как будто он сдерживал зевоту.

— Ты видел — я брал?! А ты видел?! А ты?! А ты?!

Он переводил мутный взор и тыкал пальцем то в одного, то в другого пацана, избегая только Кума, и в его голосе нарастало блатное подвыванье, — вот сейчас, сейчас он распустит рубаху до пупа и…

— Ну, обыщите, обыщите, говорю!..

Швед был уже белый, как его ноздри, и все, только что багровые, тоже потихоньку бледнели, не поднимая глаз. Больше, правда, от неловкости.

Зато Кум был как рыба в воде. Он шагнул вперед и принялся расторопно обыскивать Шведа.

Все прибалдели, и всех менее — надо отдать ему должное — Швед. После самого мимолетного замешательства он вытянул сцепленные руки над головой, придавая картине завершенность.

Кум, однако, таких тонкостей просто не замечал. Он обыскивал не напоказ — хотел-де, вот и получи — нет, он просто искал рваный. Искал довольно умело — шарил в карманах,  ощупывал носки, вынимал стельки…


Рубля не было. Кум еще раз для очистки совести пробежался по Шведу и сдался.

Швед, ни на кого не глядя, запихал барахло в сумку и ушел в тренировочном, изо всей силы хлопнув дверью.


Рассказ Александра Мелихова «Футбик для своих»

Советский футболист и хоккеист Всеволод Бобров

Все, вновь побагровевшие, не знали, куда девать глаза, и только Кум, от которого аристократический смысл сцены был скрыт мраком невежества, продолжал тарахтеть:

— Швед не дурней трактора — прятать на себе, тут в раздевалке можно заныкать, а завтра по утрянке забежать, и дело в шляпе, хрен на шкапе… Я сразу догадался, когда он раздухарился…

Его размышлений никто не поддержал, все по-быстрому разбежались, стараясь не смотреть друг на друга. И только Калач у дверей расслабленно продышал Олегу в ухо:

— Ты слышал? Швед сказал Куму: еще друг называется… Х! Х! Х! Х!..

Друг — это уморительно. Со смеху подохнешь. Если смеяться всерьез. А посмеяться расслабленно, это в самый раз.

И Олег тоже изобразил расслабленную усмешку половиной лица, обращенной к Калачу. Ну не может он иначе, когда к нему с доверием!

Хотя ему было совсем не до смеха. Он брел по мокрой осенней улице, не замечая ни осени, ни прохожих, и думал с таким напряжением, с каким не вдумывался ни в одну задачу из мира выдумок.

Какого же черта Швед напрашивался на обыск, если его никто прямо не обвинял? Это ведь именно воры считают кражу у своих верхом позора — как же, крыса, крысятничать!.. Хотя лучше, например, обокрасть человека, чем его унизить, но воры больше всего любят барахло, вот они больше всего барахло и защищают. Швед у них и набрался.

Но если и вправду набрался, как тогда он смог стянуть ту проклятую авторучку?.. Олегу ее привез из Ленинграда двоюродный брат, и они всем классом на нее любовались: в прозрачном корпусе светилась девица, сначала одетая, а перевернешь — раздетая. Любоваться пришлось недолго — авторучка куда-то пропала, и Олег и думать про нее забыл. А потом случайно оказался у Шведа дома, начал от нечего делать выдвигать ящики его стола и обнаружил ту самую девицу.

Он тогда поспешно захлопнул ящик, словно увидел раздетую красотку живьем, и тут же задвинул соответствующий ящик в своей памяти. Сохранилась только жалость к Шведу: правильно это раньше называли — нечистый попутал. Не ты украл, а нечистый тобою овладел.

Но сам-то Швед-то стыренную авторучку забыть не мог, что же он из себя строил, будто не способен тырить у своих? Притом не прикидывался, у него реально слезы стояли в глазах…

Для него, выходит, не важно, способен он украсть или нет, а важно, решаются ли ему об этом сказать в глаза! Раз решаются, значит не боятся, а раз не боятся, значит, не уважают.


Так вот что она такое, блатная честь, — умение внушать страх, чтоб никто не смел сказать тебе правду в лицо!


Олег почувствовал такое удовлетворение, словно доказал самостоятельно труднейшую теорему.

Вторая же часть теоремы открылась ему лишь двадцать лет спустя.

— Это к тебе, — заглянула мама. — Говорит, твой одноклассник.

Удивления в ее голосе прозвучало ничуть не больше, чем наметилось забулдыжности в подобрюзгшей физиономии Кума.

— Кого я вижу?.. — радостно поднялся ему навстречу Олег, но Кум не стал разводить сантименты.

Он бегло тиснул Олегу руку и, усевшись без приглашения, все такой же кругленький, задастенький, с такой же белобрысой напористой челочкой, перешел к делу (хабэшные отечественные джинсы обтянулись на могучих жирных ляжках, — Кум об натянутые на согнутой ноге штаны когда-то умел зажигать спички).

— Дашь треху без отдачи? Ты ж к нам ненадолго, родичей приехал навестить?

Олег поспешил вручить ему треху, стараясь не впадать в суетливость. Кум принял ее без суетливости, небрежно сунув в нагрудный карман пестрой безрукавки, кои в пору их юности именовались расписухами.

— У тебя ж не последняя, ты же вроде доцент?

— Старший научный сотрудник.

— А Швед базарил, что ты кандидат наук — это не то же самое, что доцент?

— Доцент — это преподаватель.

— Швед теперь директор ресторана, больше любого доцента, наверно, гребет.

— Наверно.

— Я, когда играл в классе «Бэ», огребал рублей по семьсот в месяц. Числился механиком на камвольном комбинате, и все время куда-нибудь еще вызовут и за что-нибудь заплатят — то за малярные работы, то за погрузку… А потом мы отовсюду вылетели, в последнее время на стройке работал… Месяц назад плита косо пошла, пришлось прыгать, сломал правую ногу в голени… На поле сколько били, не сломали, а тут всего второй этаж… Вышел из больнички, хотел у Шведа бабок стрельнуть — не дал, запомнил, как я его обшмонал.

Кум упомянул об этом без осуждения: он хорошо понимал Шведа.

— Слушай… — Олег вдруг забыл настоящее имя Кума. — Как ты думаешь, кто тогда взял рубль у Зайца? Или Заяц сам его посеял?

— Чего мне думать — я и взял.

Кум произнес это не просто «просто», а даже с юмористическим превосходством — как-де я вас всех наколол.

— Как это?.. Зачем?..

— Правильным пацанам на бухло не хватает, а этот терпила надумал бабки на маргарин выбрасывать! Непорядок.

— А когда же ты успел? Ты же вроде из зала не выходил?

— Я еще до игры. Пока вы мои кеты разглядывали. Ловкость рук, мошенство глаза.

Рассказ Александра Мелихова «Футбик для своих» Олег Блохин

Киевский динамовец Олег Блохин и защитник ереванского «Арарата» Оганес Заназанян (1973)

Кум явно гордился собой.

— Но правильные пацаны вроде бы у своих не берут?..

— Терпилы нам не свои. А у Зайца на лбу было написано «терпила», когда он еще только из мамкиной письки вылез.

— А сейчас, не знаешь, Заяц чем занимается?

— Пашет, наверно, где-то. На что он еще годится. Как, правда, и я. Что значит совок — в Америчке бы я на всю оставшуюся жизнь заработал! Да и ты бы с твоей головой в Штатах не столько бы получал.

Годы и неудачи смягчили Кума, он уже был согласен к примирению ног с головой, вещей с выдумками.

— А Швед — он, что ли, тоже терпила?

— Швед по натуре барыга, а лез в блатные. Это ему была наука.

Олегу тоже. Всюду, оказывается, жизнь, всюду наука.


Но у теоремы оказалась и третья часть. Уже назавтра позвонил Швед и тоже без сантиментов стразу взял быка за рога.


— У тебя Кум вчера был? Что, жаловался на меня? Что я барыга и все такое?

— Ну, так…

— Так пусть он себе спасибо скажет. Если бы он меня тогда не обшмонал, я бы и дальше с его компашкой шился. И загремел бы на нары, а сейчас тоже на стройке бы мантулил скорее всего. Так что я ему при каждой встрече спасибо говорю.

— А все-таки, как думаешь, куда зайцевский рубль делся?

— Как куда — Кум его и скоммуниздил.

— Откуда ты… Почему ты так думаешь?

— Чего мне думать — я видел. Пока вы на китайских кетах фирмовый лейбл искали, я незаметно в окно поглядывал, а там в стекле все как в зеркале.

— Почему же ты не сказал?..

— А потом что, из города ноги делать? Кум со своей шоблой мне бы дыхнуть не дали, они же, блатные, хуже ОБХСС. Ну ничего, я свое взял! Теперь трехи у меня клянчат!

Даже у такой простенькой историйки оказалось третье дно. А мы еще воображаем, что можно что-то понимать в Истории человечества!

Текст: Аглая Топорова
Фото обложки: baikalinform.ru
Главное фото: wattpad.com

 

рецензия на книгу ГруппиДженни Фабиан и Джонни Бирн «Группи»
Пер. с англ. Г. Боголепова. — М.: Рипол, 2018

У барышень каждой эпохи свои представления о наиболее романтическом — т. е. пригодном для пылкой влюбленности — мужском занятии. Летчики, артисты, поэты, бандиты, офицеры, бизнесмены и т. д. бывали в разные времена главными героями девичьих грез. В Британии конца 1960-х — лучшими и самыми почетными парнями оказались рок-музыканты. Второе место по популярности у девчонок с большим, впрочем, отрывом от лидеров занимали другие представители музыкальной индустрии: от билетеров в клубе до менеджеров самых модных групп. Статус официальной девушки рок-музыканта или даже партнерши по одноразовому сексу считался невероятной удачей, большим жизненным достижением и верной дорогой к собственной популярности и карьере, рассказывают Дженни Фабиан и Джонни Бирн в своей книге «Группи», впервые опубликованной в 1969 году. Так сказать, по горячим следам событий авторы описывают подробности девичьей охоты на знаменитостей.

Впрочем, вопреки ожиданиям, «Группи» оказываются не только социологическим и историческим документом эпохи секса, драгз и рок-н-ролла (некоторые герои которого под полупрозрачными масками вполне узнаются, вроде Пола Маккартни или Джими Хендрикса), но и увлекательным авантюрным романом о похождениях неугомонной девицы Кэти.

У Кэти хорошее образование, и она уже пробовала себя в журналистике, поэтому к обольщению рок-музыкантов она подходит с умом. Главное, по ее мнению, не унижаться перед партнерами и остальными группи, а также оказываться в нужном месте в нужное время и — что самое важное — с нужным веществом (а то и не одним в сумочке). Да и вообще быть легкой на подъем и готовой прийти на помощь в любой ситуации: от внесения правок в сценарий вместе с упоротым в куски товарищем до стирки трусов и приготовления сэндвичей.

Кэти влюблена в свою жизнь, наряды, друзей и приключения. Вообще «Группи» невероятно оптимистическая повесть. В ней переданы те самые ощущение легкости, кайфа, эксперимента и внутренней свободы, за которые мы так любим эпоху рок-н-ролла — закрывая порой глаза на обратную сторону.

Герои несутся по жизни, ни о чем особенно не задумываясь: главное, чтобы было, что покурить, понюхать и с кем заняться любовью. Все остальное — слава, успех, социальное признание — приложится само по себе. Это счастливая книга о счастливом времени, которую, конечно, немного странно и даже завидно читать сейчас, когда общественное сознание стремится к все большему ханжеству и лицемерию под видом защиты от насилия и дискриминации: бойфренды и случайные партнеры Кэти и ее подруг ведут себя так, что Харви Вайнштейну остается только покурить в сторонке и позавидовать. Впрочем, ни Кэти, ни остальных девчонок весь этот бесконечный харассмент абсолютно не смущает. Наоборот, им обидно, когда за вечер в клубе никто не схватил за коленку и не сделал непристойного, по нынешним меркам, предложения. В общем, «Группи» — крайне любопытное для молодежи чтение, можно удивиться, что когда-то люди так жили и были при этом абсолютно счастливы.

И очень обидно, что эта во всех отношениях приятная книга переведена, мягко говоря, без блеска, а говоря строго — почти неграмотно. Чего стоят хотя бы такие моменты:

«The Shadow Cabinet сильно опаздывали, и это был отстой, потому что мне не терпелось познакомиться с их классным клавишником»; «Да уж, все эти болезни — полный отстой». Очень хочется спросить переводчика Г. Е. Боголепова, знает ли он значение слова «отстой» — или путает его с каким-то другим словом, скорее всего, матерным.

Ангелы Чарли. «Девочки» Эммы Клайн

Текст: ГодЛитературы.РФ
Иллюстрация: Щербина Т. Г. «Цветные решетки». М.: Барбарис, 2018
В тканевом переплете с тиснением и цветными вклейками, монотипиями на форзацах Алексея Бердникова. Иллюстрации, вручную раскрашенные автором акварелью. Односторонняя ксерокопия, двойное сложение. Собрание Татьяны Щербины.

Первая самиздатская книга Татьяны Щербины «Цветные решетки» (1981) впервые репринтно воспроизведена Ириной Тархановой (издательство «Барбарис») — она же и предложила название вечера: «Цветные решетки forever».
В книге — стихи и рисунки поэтессы, сделанные на пишущей машинке и раскрашенные от руки пером и акварелью.
Тема вечера — самиздат тогда и сейчас.

Помимо «титульного автора», в вечере участвуют два поэта следующего поколения. Оксана Васякина, представительница «женского письма», намерена объяснить, почему, отказываясь от издательств, печатает свою книжку «Ветер ярости» дома на принтере.
Илья Данишевский — издатель, руководитель проекта «Ангедония» в АСТ и куратор отдела литературы Snob.ru, где публикуются тексты, стихи и проза, не проходящие ту или иную цензуру. Публикации эти безгонорарны, что, по мнению Данишевского, можно считать новым самиздатом.

Модератор — главный редактор «самиздатского» издательства Bookscriptor Екатерина Писарева.

24 мая — не только День славянской письменности и культуры, но день рождения Бродского. Организаторы уверяют, что не подгадывали специально — но в мире нет ничего случайного: Бродского читали в самиздате больше двадцати лет, так что вечер можно считать и празднованием его дня рождения.

Сама Татьяна Щербина прокомментировала «Году Литературы» идею переиздания машинописного сборника 1981 года так:

Это, конечно, музеефикация, а издательство «Барбарис» издает только книги текст+графика, т. е. только арт-объекты. Тогда я делала эти самиздатские книжки с картинками, чтоб их продавать, считала, что

просто стихи продавать нельзя.

А эту графику на пишмашинке придумала, увидев, что из букв и знаков можно делать рисунки, потом раскрашивала их пером и акварелью. В дорогих экземплярах раскрашивала всё, в дешевых — частично и фломастерами. Книги эти были в обложках из крашеного холста с рельефом — вставленными «окошками-витражами».

24 май

Татьяна Щербина «Цветные решетки forever».
Поэтический вечер. Четверг, 19:00.
Кафе «Художник»: ул. Палиха, 14/33, стр. 2, Москва

Татьяна Щербина в начале 80-х. Фото из фейсбука Т. Щербины.

Текст: ГодЛитературы.РФ
На фото: картина В. Харченко «Хоккей»

16 мая завершился прием заявок на конкурс рассказов о спортивных и жизненных победах «Игра, изменившая жизнь». За месяц мы получили десятки работ из разных городов по всей России — Москвы, Санкт-Петербурга, Оренбурга, Белгорода, Владивостока, Петрозаводска, Астрахани, Искитима, Сысерти. Несколько работ пришли из других стран мира: Украины, Соединенных Штатов Америки, Азербайджана и Казахстана. 

Читатели присылали нам свои спортивные истории, выдуманные и реальные, трагические и забавные, в которых фигурировали самые разные виды спорта: футбол и бальные танцы, шахматы, шашки и водное поло, спортивный ножевой бой и страйкбол, легкая атлетика и восточные единоборства. Нам рассказывали о личных победах над болезнями и слабостями и, напротив, смеялись над собственными попытками заняться спортом. Порадовало письмо юного автора, который в свои 12 лет занимается самбо и спортивными танцами, а также письма читателей, рассказывающие про целые спортивные династии. 

Все рассказы, поступившие на конкурс, были прочитаны. Полный список присланных нам работ можно найти здесь.

В шорт-лист конкурса «Игра, изменившая жизнь» вошли десять рассказов:

  • Даниил Козлов, г. Москва — Как победить диабет с помощью ножа
  • Валерий Киселёв, г. Москва — Как я ходил в спортзал. Иронический репортаж
  • Ирина Коробейникова, г. Караганда, Казахстан — Выше, сильней, быстрее…
  • Вероника Гудкова, г. Москва — Колька
  • Илья Выговский, г. Владивосток — Спортивное письмо
  • Митя Бунин, Московская область — Правый крайний
  • Елена Льюис, г. Плезантон, США — Победившая
  • Леонид Алексеев, г. Москва — Стоппи
  • Игорь Шумейко, г. Москва — У футбола не женские ножки
  • Саша Игин, г. Москва — Старая доска

На портале ГодЛитературы.РФ стартует читательское голосование за лучший рассказ. Оставить свой голос за понравившуюся историю можно до 25 мая (до 23:55). Для того чтобы проголосовать, необходимо авторизоваться в сети Facebook. Найти все работы финалистов можно здесь

Имена троих победителей и обладателя Гран-при по мнению жюри, а также обладателя приза читательских симпатий конкурса «Игра, изменившая жизнь» будут опубликованы после 25 мая.

Ирина Коробейникова, г. Караганда

Выше, сильней, быстрее…

Моему отцу, заслуженному учителю Казахской ССР, мастеру спорта, заслуженному тренеру, посвящаю.

В тридцать седьмом Арсентий был еще слишком мал, чтобы что-то помнить. Но он почему-то помнил.

Тогда отец вернулся с завода позднее обычного, был радостным и слегка возбужденным. Арсентий это понял по отцовскому голосу, доносившемуся из-за стены с прибитым на нее бархатным ковриком, на котором среди лесных зарослей удобно разместилась семейка пятнистых оленей. Маленький олененок, по-видимому, только что рожденный, стоял на еще слабых ножках, прижавшись к матери. Арсентий гладил пушистого олененка маленькой ладошкой, перебирая пальчиками ворсинки коврика, и сон без замедления накрывал его своим теплым, мягким одеялом.

В ту ночь Арсентий почему-то долго не мог уснуть. Он гладил по очереди всех членов оленьего семейства, но сон так и не приходил к нему. Поэтому он слышал, как отец долго разговаривал с матерью. Сквозь шепот до него доносились непонятные фразы — «повышение в должности», «начальник смены — это очень ответственно», «зарплата увеличится на двадцать рублей». Он тщетно пытался хотя бы как-то разобраться в том, о чем говорят родители, и уснул, так ничего и не поняв.

А наутро дом наполнился громкими голосами, смехом старших братьев и сестер, запахом каши и душистого свежего хлеба, принесенного матерью из булочной, что находилась в соседнем доме. Вся семья начала торопливо собираться, и детям велели надеть самую красивую одежду. Арсентия облачили в матросский костюмчик с сине-белым полосатым воротником, а на голову нахлобучили беретик в тон. Все приготовления назывались одним трудным словом «воскресенье», и Арсентий, как ни старался, не смог его выговорить. «Воскресенье» — это значит, будет парк с высокими деревьями и дорожками, по которым можно бежать быстро-быстро, карусели, мчащиеся под веселую музыку по кругу, воздушные шарики и мороженое. Вкусное…


В это воскресенье отец купил Арсентию большой кожаный мяч. Он даже хрустел в руках. И еще от него по-особенному пахло. «Выше, сильней, быстрее», — весело крикнул отец и подбросил мяч высоко-высоко. До самого неба…


Таким Арсентий запомнил отца, высоким, сильным и счастливым…

Несколько пунктов 58-й статьи вычеркнули из памяти все, что было до этой семейной трагедии. Арсентий лишился не только отца, но и детства. Стал неразговорчивым и ершистым. О своем отце никогда не рассказывал, будто его и не существовало вовсе.

Десятилетним подростком Арсентия определили в спортивный интернат. Это случилось как раз после войны. Вероятно, это был единственный способ выжить и получить образование. Однажды, проделывая привычный путь от дома, который разрешалось посещать по воскресеньям, до интерната, Арсентий пробирался через глубокие сугробы. Он по пояс утопал в мягком белом снегу, неожиданно засыпавшем все знакомые тропинки между высокими соснами всего за одну ночь. Он уже порядком устал и остановился на минутку, чтобы перевести дыхание. Холодный адреналин страха пробежал вдруг по его спине. Серые, неподвижные глаза волка смотрели прямо в его расширенные от неожиданности зрачки. Упав лицом в снег, он ни о чем не думал тогда. Просто упал и долго лежал неподвижно.


«Выше, сильней, быстрее», — стучало его сердце голосом отца, отзываясь в висках. Именно это тогда и спасло ему жизнь.


«Выше, сильней, быстрее…»

«Выше, сильней, быстрее», — скользят лезвия коньков, высекая ледовую пыль. «Выше, сильней, быстрее», — шепчет лыжня вслед уходящему спортсмену, дыша в спину клубами морозного воздуха. «Выше, сильней, быстрее», — мелькают спицы велосипеда, накручивая на колеса расплавленный солнцем асфальт. «Выше, сильней, быстрее», — колышется невесомая вода в бассейне, накрывая пловцов. «Выше, сильней, быстрее», — ячеистая корзина принимает мячи, оранжевые, словно солнца, отскочившие от щита. Это идут экзамены в Институте физкультуры и спорта.

«Выше, сильней, быстрее», — не замечая травмы сустава, которая даст о себе знать много позже. А пока, превозмогая боль, «выше, сильней, быстрее…»

Арсентий знал Лиду давно, они жили по соседству, но близко знакомы не были. Лида была студенткой медицинского института и все свое время посвящала учебе. А тут устроили тренировочные сборы и соревнования по выполнению нормативов ГТО среди студенческих команд. Этапы разные придумали, в том числе оказать первую медицинскую помощь раненому. «Раненым» сразу решил стать Арсентий, выполнив все отведенные ему задания. Лежа на носилках и имитируя сложный перелом костей черепа, он наблюдал за быстрыми круговыми движениями бинта в ловких пальцах Лиды.


«Выше, сильней, быстрее», — бухает юношеское сердце и заходится в нахлынувшей радости от искусственного дыхания «рот в рот» через кусочек бинта, как положено по инструктажу…


Дочка сидит на шее Арсентия, свесив вниз тонкие длинные ножки. Они совершают восхождение в горы Абхазии. Сверху видно все, и макушки деревьев, и солнце, и до облаков можно достать рукой. «Выше, сильней, быстрее», — шаг за шагом к заветной цели…

Кожаный мяч перелетает через туго натянутую сетку туда-сюда, туда-сюда. Идет тренировка волейболисток-старшеклассниц в школьном спортзале. Девчонки в полосатых майках, словно шахматные фигуры, заняли свои позиции на поле. Свисток. Подача. «Выше, сильней, быстрее!»


Высоко взлетает мяч, и сердца девчонок начинают биться с тренерским в унисон.


Арсентий — мастер спорта, мастер своего дела. Ох, и гоняет он своих учеников! Без поблажек! Несмотря ни на чьи уговоры, «Будь готов к труду и обороне!» Вот они уже на пьедестале с блестящими медальками на гладких ленточках атласа и блестящими от слез и счастья глазами готовы и к труду, и к обороне, и к новым победам…

«Выше… сильней… быстрее…» — медленно хромает сухонький седой старичок, проделывая ежедневный километровый путь на дачный участок, изредка останавливается, и взгляд его устремляется ввысь, под самые облака, куда давным-давно полетел его первый мяч, брошенный отцом.

«Выше, сильней, быстрее», — Арсентий улыбается серыми глазами и слабой рукой протягивает своему внуку самое дорогое, что у него есть, — кожаный мяч…

Вероника Гудкова, г. Москва

Колька

— А это откуда фотки?

— Из армии.

— Ты служил?!

— Служил.

— У тебя ж высшее образование.

— Тогда Афган был, всех мели.

— А как потом вернулся?

— Как все. Учился в армии, в отпуске на лекции ходил.

— «Удостоверение… награжден нагрудным знаком «Воин-спортсмен»… Воин-спортсмен? А что делал?

— Бегал.

— Быстро?

— Быстро.

— А давно бегаешь?

— С детства.

— Каждый день?

— Стараюсь.

— Я тоже пыталась спортом заниматься, но так лень… А зачем тебе это? Бегать каждый день?

— Чтоб стоять.

— В смысле?!

— Чтоб сил хватало стоять на работе.

***
Колька начал бегать в пионерлагере. Вожатые так спускали энергию бесившихся от безделья подростков: заставляли их три раза обегать территорию. Колька был длинный, тощий, ветер сам его нес, подталкивая в спину, ероша черные вихры. Пока толстый Колокольников, хватаясь за бок, делал круг, Колька влегкую закрывал все три и уходил на четвертый. Это была свобода: все пыхтят позади, кругом — сосны, а под ногами — мягкая земля с торчащими корневищами. Колька так привык к этой тропе, что ноги сами перескакивали корневища, не отвлекая его от мыслей. Впрочем, и мысли-то были легкие, пустые. Влетали в голову и вылетали из нее.


Мать умерла от сердца, когда в Москве шла Олимпиада, а Кольке сравнялось пятнадцать. Последнюю ночь она лежала дома, Колька сидел рядом, менял ей на лице ветошь, вымоченную в формалине.


Они остались вдвоем с бабкой: скандальной, но крепкой, как те корневища. Бабка обивала пороги, выцарапывала себе льготы, а Кольке — пособия по сиротству. Отца его никто не знал. Бабка была суровая. До самой пенсии водила троллейбус. По воскресеньям ходила в церковь молиться богу. Когда Колька заявил, что бросает школу, пойдет в спортивный интернат, — сказала, как отрезала:

— Не пущу. Матери на одре обещала, что школу кончишь, бездельник.

Колька плюнул и пошел в девятый. Он еле тянул на тройки, но директриса и завуч жалели сироту, а физрук кричал, что без Земцова школа проиграет все районные старты к 1 Мая и Дню физкультурника.

После школы Колька в армию не торопился и пошел в училище. Легкоатлет-перворазрядник был нужен и там.

***
Накрыло Кольку как-то разом, в одночасье. В училище, в начале сентября, брал учебники в библиотеке, заодно прихватил книжку — заинтересовал заголовок. Читал всю ночь. Назавтра пришел в библиотеку снова, потом еще. Через полгода его вызвала директриса.

— Мы, Николай, тебе сиротскую стипендию платим, чтоб ты жрал. Тебя ж ветром качает. А ты книжки покупаешь. Ева Наумовна видела тебя в «Академкниге» на улице Горького.

— И чего?

— Ничего!

— Я в институт хочу.

— В какой?

— В самый лучший.

Директриса помолчала.

— Ева Наумовна сведет тебя с репетиторами. Книги бери у меня, вон там в шкафу.

— У вас таких нет, они по пятнадцать рублей, — ответил Колька и покраснел.

Ночами он подрабатывал: по профилирующему предмету репетитор, доцент самого лучшего института, брал восемь рублей за урок.


Когда в голове начинало звенеть после ночной работы или от путаных формул, он натягивал продранные кеды и убегал в утренний полупустой город, наматывал километры по бульварам.


Бабка уже ничего ему не запрещала, только поджимала губы и качала головой.

Колька кончил училище с красным дипломом, хотя русский у него хромал, а историю он не читал за ненадобностью: даже принципиальность директрисы сдалась перед его напором. На экзамен Колька прибежал бегом от самого дома и пошел в первой десятке. Доцент не зря брал свои восемь рублей: другие экзамены сдавать не пришлось. Колька поступил в самый лучший институт, а через несколько дней ему позвонили из института похуже. Искали стайера для универсиады, брали Кольку без экзаменов. «А я уже сдал и поступил!» — ответил он, ликуя.

***
— Сержант Земцов по вашему приказанию явился!

— Здорово. Это ты тут круги нарезаешь вокруг части?

— Так точно.

— Зачем?

— Тренируюсь.

— В сапогах?

— Так точно.

— Кедов, что ль, нет?

— Так точно.

— Сколько бегаешь?

— По два часа, три — если длительная.

— Я не про то. Дистанция какая у тебя?

— Бегал полтора и три километра.

— Результат?

— Полтора за 4,05.

— Поедешь на дивизионные соревнования. Кеды дадим.

— Так точно, товарищ полковник.

— Хорошо…

— Разрешите идти?

— Погодь… Студент?

— Так точно.

— Ну иди. С командиром поговорю.

***
Колька бежал по парку, по мягкой тропе. В сумерках он уже неважно видел без очков, но привычные ноги сами перескакивали через корневища. Он всегда бегал после рабочего дня, а потом сидел с книгой часов до десяти, если не было ночной работы: никто не мешал.

У ворот института стоял дежурный ординатор Водорезов, прямо в кроксах, маска под подбородком. Бледный, губы трясутся. Первого года, необстрелянный еще.

— А они меня… А я вас… Там это… Из двадцать третьей… Везут.

— Что там?

— После инфаркта. 37 лет. Боятся не довезти…

— Такая-то мать! Готовьтесь там, щас переоденусь.

Колька влетел в кабинет, на ходу сдирая мокрую майку. Хирургичка, стетоскоп, шапочка на лысой голове — лихо, с заломом, как пилотка.

Они не довезли. Инфарктник умер еще в «скорой». Санитары, матерясь, тащили носилки из машины. Неудобные, слишком узкие. Но Колька оседлал их и начал качать еще во дворе.

— Сколько времени?

— Что?

— Сколько, б****, клиническая смерть?

— Да минуты три…


Санитары вкатывали носилки по пандусу, загоняли в лифт, а Колька бешено работал. Новый пот тек по соленому после тренировки лбу. Он качал и качал.


Не поворачивая головы, что-то бросал санитарам. Он качал в реанимации, рядом разворачивали аппарат искусственного кровообращения. Инфарктник начинал уходить еще дважды, но Колька тащил его обратно.

Очумевший Водорезов смотрел, как пятидесятилетний Колька, только что сорок минут пахавший на полутрупе, точными, как у робота, движениями заводит канюлю, как аппарат начинает качать кровь, как на восковое лицо инфарктника возвращаются краски.

— Профессор… Почему вы за него так рубитесь?

— Надо всегда до финиша рубиться.

— Он же просто водитель троллейбуса.

— А водитель не человек, что ли? Давай работай, Водорезов.

Илья Выговский, 12 лет, г. Владивосток

Спортивное письмо

Пишет Вам Выговский Илья из Владивостока. Вообще-то я — поэт. Все, что происходит вокруг меня, я вижу через тонкую пелену поэзии. Казалось бы, будучи верным своему поэтическому призванию, я должен всю жизнь служить своей Музе, замкнуться в кругу своих романтических переживаний… Но нет! Ничто человеческое мне не чуждо! Есть в моей жизни еще одна страсть — это спорт.

С раннего детства я занимаюсь бально-спортивными танцами. 

Обожаю танцы. Ну просто попадаешь в другую реальность. Танцы наполняют меня особыми эмоциями. Вальс, танго, фокстрот, самба, румба, пасадобль… Для меня это не просто набор иностранных слов, а как бы отдельная страна, со своими законами и правилами, культурой, ритмом и атмосферой, попав в которую, ты забываешь обо всем на свете, кроме музыки и движений. Для меня танец — это способность выразить себя, свой внутренний мир посредством движения, это жизнь, красивая и яркая, чувственная и непредсказуемая. Лучше напишу про это стихами.

Танец

Свело дыханье,
и пот соленый
бежит с волос.
Латинский танец
страны далекой
меня понес.
Неразделимы,
мы превратились
в одну струну.
Сожми мне руку,
скажи глазами,
я все пойму.
Под ритмы танца,
под шелест платья,
под сердца стук
Скажу шагами,
изгибом тела,
движеньем рук.
Бедра касанье,
огней мерцанье
и тел полет.
Латинский танец,
волшебный танец
меня зовет.

Кто-то сказал: «Танец — самое возвышенное и прекрасное из всех искусств. В нем отражается сама жизнь!» Разве можно с этим не согласиться? А вот некоторые мои сверстники считают, что можно! То и дело слышу: «Не мужское это дело!» А вот я считаю, что самое что ни на есть мужское!


Вы когда-нибудь танцевали без остановки два, три часа? А поднимать партнершу вам часто приходилось?


То-то и оно! Благодаря моему спортивному увлечению я чувствую, как становлюсь сильным, гибким, выносливым, я научился разбираться в музыке и ее стилях, я не стесняюсь своего тела и не смущаюсь свободно общаться с девочками. Я уверен, что спортивные бальные танцы объединяют искусство, спорт, музыку, физическую культуру и ведут к духовному развитию.  

А теперь я расскажу вам еще про одно мое спортивное увлечение, без которого я себя не представляю, это — самбо. Когда я на ковре, то я уже не поэт, не танцор, а нечто иное. Жесткие захваты, пот и хрустящие кости заставляют меня на некоторое время забыть про «май-чародей, май-баловник, который веет своим опахалом». Опять же скажу стихами: 

Идут Выговский — Терпухов. 
Ковер. Пожатье рук. 
Что ж, Терпухов так Терпухов. 
Он мне не брат, не друг. 
Его самбовка красная. 
Я в синей. Что с того? 
Идем в бою доказывать, 
Кто сильный, кто кого. 
Сопит могучий Терпухов, 
Вдавил меня в ковер. 
Как этот бой я выдержал, 
Не помню до сих пор. 

«Почему именно самбо?» — спросите вы. И действительно, во Владивостоке много других спортивных секций боевых искусств, например, айкидо, кудо, тхэквондо, карате, ушу. Еще учась в начальной школе, я случайно наткнулся на книжку Анатолия Харлампиева «Борьба самбо». Содержание книги меня так захватило, что прочел я ее так быстро, как «Репку» не читал. И «заболел». Еще не видя вживую ни одного боя, ни одной схватки, я бредил этим видом спорта, видел себя на ковре. Ноги сами меня понесли туда, где была ближайшая секция самбо. Было всякое: победы и поражения. Возможно, последних в моей спортивной биографии даже больше. Но не это важно, ведь


этот вид спорта научил меня правильно планировать свое время, уважать противника, рассчитывать свои силы и реально оценивать их, быть упорным, никогда не сдаваться.


Не так уж много людей знает, что самбо включило в себя наиболее эффективные приемы многих единоборств, в том числе грузинской, татарской, армянской, молдавской, якутской борьбы и других. В объединении национальных традиций и заключается философия самбо: быть готовым прийти на помощь ближнему, защитить свою семью, свой народ и страну. А вы знаете, что наш президент Владимир Владимирович Путин — мастер спорта по самбо? Вот что он сказал: «Самбо — это не только спорт, но и жизненная философия. Это стремление к совершенству и собранность, быстрота реакции и воля, мужество и точность в оценке ситуации. Самбо воспитывает и закаляет характер, все те качества, которые нужны не только на спортивной арене, но и в жизни». 

Сегодня многие люди ведут малоподвижный образ жизни. Компьютерные игры, интернет, фильмы порой не дают оторваться от экранов гаджетов. Я же хочу, чтобы люди занимались спортом, вели подвижный образ жизни, развивали свое тело и дух. Неважно, какой спорт вы выберете — футбол или плавание, пляжный волейбол или просто спортивная ходьба по парку. Любой спорт дисциплинирует, помогает держать себя в форме, учит преодолевать различные препятствия, формирует ответственность и характер. Айда на улицу за здоровьем, вас ждут парки и спортплощадки!

Елена Льюис, г. Плезантон, США

Победившая

Она запомнила каждую мелочь, каждую деталь того дня. Помнила, как плакал ребенок на улице за окном, как светило заходящее солнце сквозь жалюзи на окне, как в кабинете врача пахло стерильной пустотой, той, что начала появляться у нее где-то в груди, когда она только нащупала первый твердый катышек в подмышке.

— Рак. Третья стадия.

 Слова падали, как булыжники, куда-то вглубь Дженни, и с каждым неподъемным камнем она уходила все глубже и глубже под мутные воды страха и ужаса.

— Начнем с химиотерапии. Потом операция.

Сердце стучало молотом у нее в ушах, и все тело заливало липким ужасом, как в кошмарном сне, когда никак не можешь проснуться, а можешь только беззвучно кричать. Перед глазами стояли ее девочки: Мэген в косичках и бантиках, Эми с вечной соской во рту.

Где-то на поверхности сознания остался стерильный кабинет врача, его голос, ровный и спокойный. Сочувствующий. Слова-булыжники опрокинули ее на самое дно, и темная вода страха сомкнулась над  головой плотной стеной. В таком оцепенении она добралась до дома, машинально вытащила мокрое белье из машинки, разложила сухое по шкафам. Помыла посуду, вытерла несуществующую пыль со шкафа.


Ей казалось, что если она перестанет двигаться, что-то делать, то тут же умрет. Умрет, не успев увидеть своих девочек, сказать Марку, что нет у нее ничего дороже, кроме них троих.


— Лечение начинать немедленно. Завтра жду вас на прием, — всплыли в голове слова врача. Она достала из сумочки бумажку, на которой тот написал, куда ей следовало прийти, и переложила ее в карман джинсов. Она вдруг испугалась, что бумажку может найти Марк или девчонки случайно вытащат; вечно они роются в ее вещах. Она должна сказать им сама. Сказать так, чтобы не испугать, чтобы не увидеть того же ужаса, что застыл у нее в глазах.

Когда потом, спустя годы, она вспоминала тот день, то первым в голову приходило вот это: она под водой и нет у нее сил выплыть на поверхность. Где-то там, на берегу остались Марк, девочки, работа, друзья. А она на дне, придавленная грудой булыжников под названием «рак».

С тех пор она начала бояться воды, особенно мутной, темной, где не видно дна. Ей казалось, что стоит ей только ступить туда, как ее снова утащит вниз. На дно отчаяния, когда тебя выворачивает наизнанку после очередной химии и нет сил поднять скорчившееся тело с пола ванной. На дно беспомощности, когда не можешь сделать простейшие дела, раньше дававшиеся с легкостью. На дно бессилия, когда твое тело предательски оборачивается против тебя, разрушая все изнутри. На дно, где она наедине с болезнью.

Она уже давно вышла в ремиссию, и к доктору Дейли ходила теперь лишь раз в год.  О том страшном времени ей напоминал лишь тонкий шрам там, где раньше была грудь, да вот этот необъяснимый, иррациональный страх открытой воды.

А ведь раньше она так любила плавать!


Она помнила то ощущение силы, когда делаешь первый взмах рукой, отталкиваясь от берега. Помнила, как прохладная вода обнимает все тело, наполняя его жизнью и энергией.


Помнила, как безмятежно она всегда себя чувствовала в воде: плыла ли она на спине, отдыхая, скользила ли кролем по синей глади, взрывая ее точными движениями рук.

Она скучала по воде, хотела снова почувствовать это единение с собственным телом. Но страх не отпускал, не давал войти в воду.

Друзья звали ее с собой в Сиэтл, на озеро Вашингтон, принять участие в благотворительном заплыве против рака, но она отнекивалась, ссылаясь то на работу, то на детей. Но мысль о заплыве нет-нет да и приходила в голову.

— Всего-то одна миля! — уговаривала подруга. — Поплывем вместе, вода там спокойная, да и если плохо станет, всегда помогут. — Соглашайся, Дженни!

Нэнси могла уговорить кого угодно и на что угодно, и в конце концов Дженни сдалась. Сначала просто, чтобы та отстала от нее, а потом ей понравилось начинать каждое утро с тренировки в бассейне. Оказалось, что она страшно соскучилась по воде, по той легкости, которая наполняла все ее тело, как только прыгаешь  в воду.

До заплыва оставалось три месяца, и Дженни тренировалась каждый день. Сначала проплывала от силы пару дорожек в бассейне. Отдыхала, стоя у бортика, смотрела на небо, жмурилась от солнца, наслаждаясь приятной усталостью во всем теле. Потом снова ныряла.


Потихоньку ее тело к ней возвращалось. Однажды им обманутая, она снова начала ему доверять.


Тренировки придали ей уверенности, но она не знала как среагирует, попав в открытую воду.

В сентябре настала пора лететь в Сиэтл. Она бодрилась, обещала дочкам привезти золотую медаль, а про себя думала: «Лишь бы доплыть».

В день заплыва встала рано и на регистрации была чуть ли не первая. Получив электронный браслет на ногу, выдохнула: если что, в воде одна не останется, вытащат.

Позавтракала, переоделась и стала ждать начала. Небо потихоньку светлело, и вода из темно-синей превратилась в серую. Она окунула кончик ноги в озеро и удивилась, какое оно теплое. Решила, что поплывет просто в купальнике, а не в гидрокостюме, как собиралась раньше.

Ровно в семь начался заплыв. Вместе с остальными участниками Дженни зашла в воду, крепко держа за руку подругу.

– Поплыли! — крикнула та и нырнула.

— Да, да! — ответила Дженни.

Тут и там вокруг нее прыгали в воду мужчины и женщины, быстро отдаляясь от берега, а она стояла, парализованная страхом, не в состоянии сделать ни шага.

— Дженни, рак — это не приговор, — вспомнила она слова доктора Дейли, — у тебя есть все шансы, только не сдавайся!

Она вспомнила тот день, когда только узнала диагноз, вспомнила Марка, крепко обнимающего ее, пока она бессильно плакала в его руках. С того дня она прошла все круги ада химии, операций, лучевой терапии.


Прошла, чтобы жить. Жить, а не бороться с вечным страхом, что рак снова вернется. Она сделала глубокий вдох и нырнула.


Вода, как старый друг, обняла ее со всех сторон, наполняя силой и легкостью.

Дженни пришла последней, завершив дистанцию за один час и десять минут. На берегу ее ждали все триста сорок участников заплыва. Аплодируя, встречали они ее, вышедшую из воды возрожденной, уверенной, бесстрашной.

Победившей.

Даниил Козлов, г. Москва

Как победить диабет с помощью ножа

«Не залипай после удара! Руками накормил, ножкой закончил и вышел! Устал — в клинче его завяжи!..»

Маленький спортзал с мягким полом, видавшим виды мешком, скрипящим турником и брусьями. В дальнем углу боксируют три пары мужчин в возрасте. Чуть полноватых, с уставшими взглядами и небольшими морщинами. По соседству двое молодых и поджарых парней активно шевелятся, не дают друг другу расслабиться в бою. Все в азарте, все стремятся показать себя, заслужить похвалу тренера. И только один парень сидит в углу у подоконника. Его хватило ровно на один раунд, и он отправился на «скамейку запасных». Безволие? Слабый характер? Трусость? Все варианты мимо. Это называется «сахарный диабет первого типа». У юноши просто кончилась энергия после раунда борьбы. Не видно огня в глазах, не видно желания что-либо делать, потому что надо сидеть и заливать в себя ненавистный персиково-яблочный сок. Затем подождать ещё минут десять, и можно снова заниматься. В лучшем случае…

Вот примерно так проходили некоторые мои тренировки по тайскому боксу, а далее — смешанным единоборствам. То ли фамилия, то ли природное упорство заставляли меня идти до конца и тренироваться, но сахар мешал очень сильно. Дойдя до определённого уровня, выступить на соревнованиях я так и не смог — врачи отказали в допуске. Став столичным студентом, я не изменил себе: стал искать секцию единоборств. Мой взгляд упал на спортивный ножевой бой. Привлекли, конечно, отсутствие оплаты за тренировки и занятия по выходным. «И учёбе не повредит, и кошельку, и себя мужчиной почувствовать заставит», — подумал я тогда.

В юности достаточно просто лишиться самоуважения, когда парни из твоего окружения чем-то занимаются, где-то бьются и побеждают, а ты… Нет. Ты кушаешь сладости, чтобы провести хоть часть тренировки.


Но в каждом мужчине жив дух воина, и никакая болезнь его не сломит! Я сказал себе, что обязательно добьюсь высот в новом виде спорта.


Приходил на каждую тренировку, смотрел, спрашивал, бился, пробовал, изучал… И оказалось, что зря. Да, все старания вылетели в трубу, когда однажды меня не пустили на соревнования, объяснив это моим членством в клубе N. Я перерыл источники, узнал всю подноготную основателя «бесплатной школы» и лишь тогда понял, какую ошибку я допустил.

Данное себе обещание надо держать. Поэтому я вытащил из этого змеиного клубка своего друга, мы в течение месяца пересмотрели все существующие видео, прочитали отрывки из учебников МГАФК, НГУ им. Лесгафта, РГУФК (даже до средневековых трактатов Лихтенауэра добрались!) и пошли на первый наш турнир. Хотя проиграли мы бездарно и «в одну калитку», но это нас подстегнуло. С тех пор у нас появилась цель: взобраться на пьедестал. Я стал составлять тренировочные планы, циклы, учился распределять нагрузку на занятии, посещал инструкторские семинары, и вот настал день Икс. Прошло полгода, такой же турнир, такие же правила, мы по-прежнему вдвоём с другом. Против меня выходит мужчина из весовой категории «свыше 120», и даётся команда «Бой!». Спустя сорок секунд (поверьте мне и Э. Хемингуэю: это много!) визави бросается ко мне, прижимает меня спиной к канатам ринга, завязывается борьба.


И тут я отработанным движением подсаживаюсь под его вооружённую руку, прохожу за спину, бросаю его на землю и наношу безответную серию уколов. «Стоп!» — кричит судья и толкает меня в другую сторону. Победа…


Первый громогласный крик радости, объятия с девушкой и друзьями, одобрительные взгляды, рукопожатия других бойцов и инструкторов. Я — чемпион.

Сейчас у меня есть своя небольшая команда, я тренирую мужчин и девушек. Мы с другом успели принять участие в различных турнирах в Москве, Твери, Костроме, Санкт-Петербурге, набраться опыта и набрать себе медалей в копилку. Так спортивный ножевой бой стал не просто очередной попыткой что-то себе доказать — он дал мне здоровье, верного друга, уверенность в себе и осознание того, что я Могу. А раз Могу я, Может и каждый. 

Леонид Алексеев, г. Москва

Стоппи

В тот год я за весь чемпионат не забил ни одного мяча. Центрфорвардом меня ещё держали, помня прежние заслуги, но уже пошли разговоры и слухи о моей замене. Выходить на поле просто «для мебели» с каждым матчем становилось всё мучительнее. Неуверенность, как удав, сковывала движения. Но ребята и без меня довели дело до «золотого матча». «Кардан» отставал от нас на одно очко, и в последнем туре нам хватало ничьей, чтобы досрочно стать чемпионами.

За день до игры «шофера» приехали на наш стадион провести тренировку. Не помню уже, чего я там ошивался, но в вестибюле мы столкнулись с их основным вратарём Витей Шестых. Он пару лет играл за нас, но переметнулся, узнав, что к «Кардану» менеджеры профессионалов присматриваются особенно внимательно. Поговаривали, что по итогам чемпионата его могут пригласить в «Спарту». Шестых шёл уверенной походкой, держа под мышкой мотоциклетный шлем. Я поздоровался. В ответ Витя кивнул мне с надменной ухмылкой: «Тебе к сессии разве не надо готовиться?» Занимайся мы фехтованием, это называлось бы «туше». Сколько экзаменов я сдал самостоятельно за четыре года учёбы? Да нисколько. И теперь, вылети я из команды, с универом придётся распрощаться.

Я купил стаканчик кофе и отправился на улицу, завидев через стеклянную стену фойе двух девчонок с нашего потока. Не успел я выйти, как с ними поравнялся мотоцикл Вити. Притормозил, поднял заднее колесо в воздух и пару секунд балансировал на переднем. Как назывался этот трюк, я не знал, но успел подумать, что вот и я так же: вперёд не двигаюсь, и сойти не могу, а ошибись на градус… Тут мотоцикл, вместо того, чтобы опуститься обратно, завалился вперёд и припечатал Витю к асфальту. Он было вскочил, но тут же согнулся, держась за правую руку. Девочки, хихикая и нашёптывая друг другу на ушко, прошли мимо, покачивая короткими подолами юбок-плиссе. Не помню, улыбался ли я открыто, но радовался и надеялся, что у Вити перелом. Хорошего запасного вратаря они ведь так и не нашли. Помогая Вите поднять мотоцикл, я разглядел, что его правое запястье начинает синеть, и он еле-еле шевелит пальцами. С такой рукой он уже не игрок.


— Ну что, встретимся в следующем сезоне? — не удержался я. — А уж по пустым воротам мы как-нибудь не промахнёмся.


Но Шестых, видно, о моих бедах тоже знал:

— Да ты в пустые хоть попади! — осклабился он и тут же сморщился от боли, прижимая к животу ушибленную руку.

«Опять мне полкорпуса не хватило!» — сожалел я, что не удалось «размазать» Витю. Плевать! Главное, на игре его не будет.

Но я ошибся. Назавтра Витя значился основным вратарём в заявочном списке. Первым порывом хотелось пойти к их тренеру и прояснить ситуацию. Но я сдержался, поняв, что так даже лучше. Теперь я знаю, что бить надо в правую сторону ворот. Шестых инстинктивно будет щадить руку, и у меня есть все шансы. А тут ещё, весьма кстати, меня заявили не центральным, а крайним левым нападающим.

Всю игру я как заведённый пробивался через защиту «шоферов». Но то ли они знали о травме своего вратаря, то ли я от усердия много ошибался. Словом, никак не мог прорваться к воротам. А уж когда они открыли счёт, я почувствовал, как уныние навалилось мне на плечи.

Матч шёл к концу. В глазах соперников поблёскивали три победных очка. Шестых, наверное, мысленно уже примерял форму «Спарты». На последней минуте, получив мяч из глубины нашей обороны, я начал последнюю атаку. Обменялся пасами с центральным и неожиданно легко оказался у чужой штрафной.


Защитники замешкались, и я, проскочив между двумя из них, добежал уже почти до линии вратарской. Но удар сзади по ногам меня подкосил.


Кувырок, и я лежу на газоне. Свисток. Приподнял голову и посмотрел на судью. На него посмотрели все. Весь стадион молча ждал.

Пенальти! Я вскочил и бросился к нашему капитану.

— Даже не думай! — отрезал он. — Ты представляешь, что стоит на кону!

— Представляю! — Терять мне было нечего. — Но я уверен и знаю, что делать!                                                                                                                                

Капитан прищурился и осмотрел меня с явным сомнением. Но мы начинали вместе, и в лучшие времена он всегда мне доверял. Секунд пять он помолчал и мотнул головой в сторону мяча, застывшего на одиннадцатиметровой отметке.

И вот мы с Шестых стоим друг напротив друга, как вчера у мотоцикла. Вижу, Витя правую руку держит не так свободно, как левую — болит, значит. Вот он, мой шанс! Судья дал свисток. Осталось только посильнее ударить.

Но тут вдруг, разглядев пустоту ворот за спиной вратаря, я почувствовал такую же пустоту в душе. Все перегорело. И неприязнь к Шестых, и желание выиграть любой ценой, и страх уйти из команды.


Я понял, что сейчас на кону не наше чемпионство на один год, а то, чем я заполню пустоту своего сердца на всю жизнь.


Цвета вокруг потускнели и затихли звуки. Только моё дыхание дрожало, как стрелка весов судьбы, ожидая, на какую из чаш упадёт моя совесть.

Помню, даже не стал разбегаться. Подошёл и пнул мяч, целясь во вратаря.

Что произошло в тот миг, я осознал не сразу. Как только моя бутса коснулась мяча, Витя бросился вправо, словно готовился к этому прыжку всю жизнь. Упал, схватился за больную руку и застонал. Мяч лениво пересёк линию ворот и уткнулся в сетку.

Потом было много радости. Меня качали. Мы стали чемпионами. Но из команды я всё равно ушёл. Сдал сессию. На трояки, но сам. Тем же летом поехал в стройотряд и заработал на мотоцикл. Но ставить его на переднее колесо так и не научился. Стоппи это называется.  

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ