Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.

Санкт-Петербург

Текст: Ольга Штраус/РГ, Санкт-Петербург

В Петербурге библиотечно-культурный комплекс имени Молчанова приглашает горожан провести «Библионочь» в литературно-музыкальном салоне «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Ночь. Джаз. Библиотека». В 21:00 гости салона вместе с джазовыми музыкантами Владимиром Веселкиным и Ольгой Дмитриевой отправятся в путешествие по миру джаза, познакомятся с историей зарождения жанра и современными образцами джазовой музыки, услышат известные композиции Луи Армстронга, Дюка Эллингтона, Эллы Фицджеральд и других.

Петербургский писатель Илья Бояшов поделится с читателями историей написания книги «Джаз» и ответит на все интересующие читателей вопросы. А самые взыскательные ценители по достоинству оценят книжно-иллюстративную выставку «Джазовые параллели», которая поможет еще глубже погрузиться в сущность любимого музыкального направления.

Приятным сюрпризом будет выступление известного джазового коллектива Санкт-Петербурга Jazz Philharmonic hall quartet, который исполнит композиции разных стилевых направлений.

Дресс-код в стиле джаз-вечеринки приветствуется, уточняют организаторы, а потому они ждут гостей в ярких рубашках и пиджаках, с пестрыми галстуками и характерным макияжем.

Текст: ГодЛитературы.РФ
Фото: онлайн-читать.рф

13 февраля исполняется 250 лет со дня рождения Ивана Андреевича Крылова. «Российская газета» и «Год Литературы» совместно с нашими читателями создают видеокнигу: такую же, как складывали из «Евгения Онегина» и «Аси».

За месяц, с 1 по 31 января, пока мы принимали видеоролики на конкурс, прислано 1340 заявок. Напомним: у Крылова басен — 236. Из них читателями записано на видео и прислано 115! Не только всем известные «Кот и повар» или «Кукушка и Петух», но и менее популярные — например, «Комар и пастух» читает Виктория Кадейкина из города Нижний Ломов Пензенской области:

Басню «Лев и комар» исполняют Глеб Моисеев из города Долгопрудный:

И Татьяна Хмеляр из города Лысьва Пермского края:

А басню «Волк и Комар» в шуточном оформлении прочитала для нас Полина Толоконцева из Санкт-Петербурга:

Больше басен можно посмотреть в плейлисте на нашем YouTube-канале. Там же можно и проголосовать за понравившуюся басню и чтеца, нажав на кнопку «Нравится».

Текст: ГодЛитературы.РФ
Фото: maxpixel.net

13 февраля исполняется 250 лет со дня рождения Ивана Андреевича Крылова. «Российская газета» и «Год Литературы» совместно с нашими читателями создают видеокнигу: такую же, как складывали из «Евгения Онегина» и «Аси».

За месяц, с 1 по 31 января, пока мы принимали видеоролики на конкурс, прислано 1340 заявок. Напомним: у Крылова басен — 236. Из них читателями записано на видео и прислано 115! Не только всем известные «Свинья под дубом» или «Слон и Моська», но и менее популярные — например, «Дерево», которую для нас прочитают:

Семилетний Всеволод Низовский из Санкт-Петербурга:

Арина Лавриненко из Киева:

Кристина Пономарева из Ростова-на-Дону:

Больше басен можно посмотреть в плейлисте на нашем YouTube-канале. Там же можно и проголосовать за понравившуюся басню и чтеца, нажав на кнопку «Нравится».

Текст: ГодЛитературы.РФ
Фото: stihi-i-proza.ru

13 февраля исполняется 250 лет со дня рождения Ивана Андреевича Крылова. «Российская газета» и «Год Литературы» совместно с нашими читателями создают видеокнигу: такую же, как складывали из «Евгения Онегина» и «Аси».

Мы принимали заявки с 1 по 31 января, и за это время нам пришло более 1100 видео, мы услышали 115 басен из 236!

Басню «Свинья под дубом» для нас прочитала кандидат в мастера спорта по фехтованию Алина Бабенкова из Самары:

А участники из Санкт-Петербурга разыграли целое мини-представление:

Но поскольку эту басню читали еще многие участники, то посмотреть больше видео можно в плейлисте на нашем YouTube-канале. Там же можно и проголосовать за понравившуюся басню и чтеца, нажав на кнопку «Нравится».

 

Внезапная смерть в марте 2010 года Дмитрия Горчева — перебравшегося из Казахстана в Петербург, а в последние годы — в псковскую деревню дизайнера, художника и, главное, острого и своеобычного писателя — оказалась шоком для его личных друзей и многочисленных интернет-поклонников. Не только потому, что смерть в 46 лет всегда шокирует, но и потому, что было очевидно: Дмитрий Горчев, чья биография и период истории, в котором она разворачивалась, совсем не располагала к изящной словесности, и близко не раскрыл свой потенциал. И новый прекрасно изданный трехтомник избранных текстов Дмитрия Горчева еще раз это показывает.
Мы попросили рассказать о нем Даниэля Орлова — петербургского романиста и издателя, чьи произведения «Саша слышит самолеты» и особенно недавний «Чеснок» принадлежат к совсем другой литературной традиции. Что не мешало их тесному общению и сотрудничеству.

 

Текст: Даниэль Орлов
Фото: Wikipedia, рисунок Дмитрия Горчева с сайта gorchev.lib.ru

Новое трёхтомное издание рассказов и миниатюр Дмитрия Горчева — очередное подтверждение не столько издательской проницательности, сколько читательской любви. Прекрасно, что читатели у Горчева появляются новые, совсем молодые. А уж сколько подражателей! Невзыскательные на первый взгляд, простые как таблица умножения горчевские тексты оказываются нужны и сейчас, спустя девять лет после скоропостижной кончины писателя на крыльце собственного дома.

Горчева для широкой аудитории открыл Александр Житинский, петербургский писатель, главный в ту пору подвижник молодой сетевой литературы, как до того много лет он же был подвижником ленинградской рок-музыки. Житинский собрал по всей ещё очень крупноячеистой Сети самодеятельных писателей в сетевое литературное объединение, ЛИТО им. Л. Стерна. Имена участников ЛИТО и сейчас на слуху, многие за двадцать лет стали весьма уважаемыми литераторами, членами творческих союзов, лауреатами престижных премий. Однако чуть ли не самый популярный из всех, как тогда говорили «культовый», Горчев успел получить только диплом премии им Н. В. Гоголя, о чём на сайте премии почему-то указать забыли. И это неупоминание прекрасно вписывается в образ не только самого писателя, но и в образ его лирического героя.

Горчеву удалось создать в своих рассказах эдакого обаятельного просветлённо-просвещённого недотёпу. Иногда лихого и бравого, иногда кокетливого и хитроватого, но недотёпу. Такого глобального собирательного образа русского человека в современной русской литературе до Горчева не появлялось со времён Твардовского. Это уже не Тёркин, и совсем не Иван-дурак, потому как если пустить такого перипетиями какой сказки, то ничего хорошего из этого не получится. Ладно бы только ноги промочит, а может и вообще мир уничтожить с глуповатой улыбкой. Прекрасная гримаса невинности для национального характера.

Горчев часто повторял: «Не люблю, когда специально смешат». Родоначальник новой иронической литературы вообще юмор не жаловал, не рассказывал и не запоминал анекдотов, не смотрел передачи юмористов, не читал в Сети блоги известных хохмачей. Проза Горчева не для весёлого сытого ржания. Если смех — то такой, которым в последний момент автопилот внутри головы успевает заменить начинающиеся рыдания, чтобы уберечь человека от пике в вечную и чёрную меланхолию. У персонажей ранних рассказов Горчева, вошедших в сборник «Сволочи», нет шансов в нашем мире быть не то что богатыми или успешными, а просто здоровыми телом и душой. Потом и миру Горчев шансов не оставит, хотя простит его заранее.

Вообще


рассказы, собранные по времени написания в сборники «Сволочи» и «Придурки», антибуржуазны настолько, насколько они и антилиберальны. Однако они стопроцентно человечны,


потому как являются формой исповеди нашего современника, не способного толком ни пожалеть, ни пожаловаться, оттого и страдающего, ругающегося почём зря, пьющего, но уже впадающего в экстатическое состояние от чего-то великого, чему и названия найти не может. Современный читатель как раз и любит такое — вроде бы на грани морали, на грани приличий, не то матюгнётся автор, не то сплюнет метафорой. Вроде бы с фигой в кармане, а вроде и с конфеткой. И в конфетке той самый главный яд и спрятан — обманная уверенность, что тоже можно бросить работу, автомобиль, квартиру, свой опостылевший сытый быт с ресторанами, планёрками по утрам, сверхурочной работой или двумя неделями на Тенерифе и уехать куда глаза глядят, чтобы стать самим собой, почти таким, как в детстве, но всё знающим и понимающим про всё, потому и от всего свободным. Но нельзя.

В какой-то миг, не сразу, но фатально Горчев вырос из собственной прозы и сам это понял.


Ему стало неуютно не столько в форме или избранной однажды стилистике, но прежде всего в собственной иронии.


Появилась если не мудрость — той и в ранних рассказах автора было вдоволь, потому и цепляло, — но Любовь, которая напитала большинство его поздних рассказов и зарисовок. Собранный из воспоминаний юности и описания нынешнего деревенского быта протороман (как определили эту книгу издатели) «Жизнь без Карло» показался тогда трамплином для прыжка в новую для автора литературу, в которой уже не требуется ловить читателя на грубую и пряную приманку, а только лишь рассказывать ему, уже обретённому однажды, о нём самом и мире, в котором человеку ещё жить и умирать. Большинство миниатюр из этой книги можно увидеть в сборнике «Москвичи», выстроенные в новом, уже редакторском, а не авторском порядке.

Однако читатели не позволяли автору измениться. Вновь и вновь они требовали того, к чему привыкли, в то время как даже внутренний ритм писателя стал иным, и прошлое письмо оказалось Горчеву мучительно не по размеру. Феномен авторской открытости в Cети зачастую действует против автора. Но вначале понарошку, а после уже и всерьёз покинув шумный Петербург, уехав жить в деревню, обратившись к православию, Горчев обрёл себе новый источник силы и вдохновения. Однако он вновь и вновь, по его выражению, «окормлял слепую паству», тяготясь необходимостью тиражировать собственные удачи и находки. Православный, глубоко верующий писатель Дмитрий Горчев оказался бы своей аудитории если не чужой, то до поры не совсем понятный, в шутку ли он это вдруг или всерьёз. Аудитории хватило уже горчевского «деревенщества». Однако несколько своих старых рассказов Горчев, раскаявшись в написанном, к удивлению всё той же аудитории, публиковать строго-настрого запретил, даже удалил тексты со своих ресурсов.

Не в пример оборотистым парням, которые уже через год-два после переезда с берегов тёплого моря или с каких иных цветущих долин уже имеют постоянный вид на жительство, а потом и вожделенное российское гражданство, русский писатель Дмитрий Горчев так и умер гражданином Казахстана на крыльце своего дома в псковской деревне Гостилово, что в Невельских лесах. Этот «квест», как он называл ступени получения российского паспорта, за десять лет жизни в России ему так до конца пройти было и не суждено. Он стал членом Союза писателей Санкт-Петербурга, у него в России родился прекрасный сын, длинные ресницы которого он упоминает в некоторых миниатюрах, у него вышли здесь книги, он купил здесь дом в деревне и жил в ней, на зависть и удивление многим — бедно, но счастливо. Но Родине, тем не менее, он не оказался любезен и нужен. Однажды немецкий писатель Гюнтер Грасс узнал, что его российский коллега, писатель Дмитрий Горчев не может получить паспорт своей страны и подвергается унизительным допросам и обыскам на российской и украинской границе, которую, чтобы получить новый штамп о въезде, вынужденно и с досадной периодичностью пересекает. Он предложил написать письмо «моему другу Владимиру, который у вас президент» и решить недоразумение. Но Горчев в ужасе отказался, не выдержав груза ответственности: шутка ли, твою судьбу решат нобелевский лауреат и президент! Нет уж, лучше как-то без этого шума.

Хотелось бы дать какой-то ключ к творческому наследию Дмитрия Горчева, но уже сами слова «творческое наследие» настолько не подходят автору, что дальше начинается какая-то совсем уже неприличная мефистофельщина с заклинаниями из литературных терминов. Потому лучше этого не делать. Хотя так и подмывает сказать, что не Горчев был автором своих текстов, а тексты Горчева в конечном итоге стали авторами этого Большого русского Писателя, к которому авторы-современники до сих пор люто ревнуют читателя.

Материал подготовил Александр Мелихов

Александр Мелихов:

Александр-Мелехов

Начну с темы «Гранин и наука». Для писателя это редкая удача, когда в народ имя его героя уходит раньше, чем его собственное имя. Даниилу Гранину эта удача улыбнулась почти на старте: имя Лобанова я услышал раньше, чем имя его создателя. Когда мой брат, будущий высококлассный инженер, вступал в комсомол, своим любимым литературным героем он назвал не канонического Павла Корчагина или Олега Кошевого, а инженера Лобанова из романа «Искатели». Но я только через много лет понял, что Гранин один из первых и очень немногих пытался подтолкнуть нашу власть к развороту от романтики войны к романтике научно-технического творчества, однако наши идеологи прислушаться не пожелали, они хотели совместить несовместимое — творческую свободу и социальную униженность. Но Макиавелли правильно учил: не наноси малых обид, ибо за них мстят, как за большие. Мелкие, но постоянные унижения не позволяли нам ощущать свою жизнь красивой, а это одна из важнейших потребностей сколько-нибудь культурного человека. Советский Союз и был погублен эстетическим авитаминозом.

Однако Гранин по мере сил противостоял этому авитаминозу — именно его роман «Иду на грозу» открыл мне, что романтичны не только моряки, летчики и блатные, но также и физики: они обладают всеми классическими мужскими доблестями — прыгают с парашютом, покоряют красавиц, — но при этом еще и необычайно умны и остроумны, они творят историю собственными руками.

Так что


Гранин серьезнейшим образом повлиял на все мое поколение и прежде всего на мою личную судьбу.


Именно поэтому я не мог избавиться от робости перед ним, даже когда между нами установились, мне кажется, очень теплые отношения. По крайней мере, когда я ему звонил, он всегда говорил растроганно: «Как это приятно!», — хотя уж вниманием-то он был никак не обделен. Но, мне кажется, он видел, что я испытываю к нему не обычное почтение, с которым к нему относились решительно все, но что-то вроде сыновних чувств: тебя, как первую любовь…

И это была не только благодарность за открытие нового мира, это было еще и сострадание и благодарность к одному из последних могикан того поколения, на долю которого выпали ужаснейшие испытания и которое до сих пор пытаются объявить поколением сталинских рабов. В сравнительно полном объеме я выразил эти чувства в романе «И нет им воздаяния», а самому Даниилу Александровичу я их выразить так и не посмел — не решался заговаривать с ним на личные темы. Я даже невольно вставал со стула, когда говорил с ним по телефону.
А он однажды посетовал, что к нему приходят и звонят в основном по каким-то делам, а просто поболтать заходят редко. «Вас же все побаиваются», — сказал я ему, и он усмехнулся: «Это даже лестно. А что мне сделать, чтобы меня не боялись?» — он спрашивал с улыбкой, но не совсем шутя. «Не нужно быть классиком», — ответил я, тоже не совсем шутя.

Это правда, писатели, которых узнаешь в романтической юности, навсегда остаются такими олимпийцами, что уже никогда решаешься заговорить с ними по-человечески. Хотя понимаешь, что и они всего лишь люди, что и они, как и все мы, нуждаются не только в уважении, но и в тепле. Однако не знаю, много ли тепла получал Гранин за пределами семейного круга.
Вторая важная тема — «Гранин и блокада». Разумеется, и до Гранина с Адамовичем «блокадный подвиг ленинградцев» постоянно (и более чем заслуженно!) воспевался как нечто героическое. Но, скрывая от нас, так сказать, «низкую» сторону ужасов, глупые советские пропагандисты, тем самым обесценивали и сам подвиг. Ведь только контраст между теми, кто сдался голоду и холоду и превратился в зверя, и теми, кто отстоял свои ценности, позволял оценить масштаб их мужества.

А после своего триумфального выступления в том самом здании рейхстага, которое мы столько раз видели в военной кинохронике, Гранин мне рассказывал, что до последней минуты колебался, пощадить немецких слушателей или врезать им правду-матку. И в последний момент решил: а пусть послушают! И рассказал, как мать кормила старшую девочку супом из кусочков мяса, которые она отрезала от замороженного трупика ее младшей сестренки. Рассказал, как весной люди черпали воду из Невы, отталкивая плывущие по воде трупы. Но в итоге история блокады для него была не историей людоедства и утраты брезгливости, а историей совести: спасались те, кто спасал других.

И ему аплодировали стоя. И он сам во время своего долгого выступления ни разу не присел.


Вот что еще помимо прочего дает долгая жизни — человек становится представителем ушедшего поколения, его голосом начинает говорить сама история.


Если, конечно, он был вписан в историю так, как в нее был вписан Даниил Гранин. Я и робел-то перед ним больше всего именно из-за этого — мне казалось, со мною говорит сама истории.

А «Мой лейтенант» открыл еще и умение Гранина-эпика писать пронзительную исповедальную прозу. Притом военную.

Лирический герой «Моего лейтенанта» предстает то наивным петушком, рвущимся на фронт в тайной уверенности, что это будет недолгое победоносное приключение, то перепуганным ребенком, способным разрыдаться от ласкового слова, а после годами сгорающим от стыда за смрад своей трусости: «Война воняет мочой». Но именно из-за того, что он ничуть не приукрашивает себя, мы и проникаемся к нему нежным сочувствием и доверием — и верим, что именно так и происходит превращение перепуганного пацана в солдата.

Понимающего, что убить его не так-то просто, если он сумеет не потерять голову от ужаса. Начинающего догадываться, что он и сам способен внушать страх противнику. И постепенно проникающегося к врагу смертельной ненавистью, страстно желая уже не просто изгнать его из пределов своего государства, но именно убить.

Василий Гроссман в очень сильном романе «Жизнь и судьба» все же довольно ученически воспроизводит схему «Войны и мира»: наткнувшись на неодолимое сопротивление русских при Бородине, Наполеон утрачивает свое сверхчеловечество и понимает, что беззащитен перед случайным ядром или отрядом противника — и впервые со страхом смотрит на тела убитых, — а Гитлер, ощутив свое бессилие в Сталинграде, начинает понимать, что ему может выстрелить в спину каждый часовой — и со страхом вспоминает технические устройства для уничтожения людей, которые еще недавно обсуждал со сверхчеловеческим спокойствием. Подобно Толстому, Гроссман тоже усматривает источник воинской доблести в чувстве «мы»: когда «мы» начинает распадаться на отдельные «я», распадается и воинский дух армии. Однако Гранин рисует картину полного разгрома и распада армии на группы измотанных одиночек, не только не имеющих никакой материальной связи с армейским целым, но допускающих даже, что и не только Ленинград, который они обороняли, но и Москва сдана немцам. И, блуждая по лесам, одна из таких группок встречает на пути обгорелого майора — «лиловые щеки в пузырях», — который не собирается заканчивать войну, сколько бы территории ни захватили немцы. Никакого «мы» уже нет, но абсолютно без всякого приказа сверху майор собирает осколки разбитой армии и намеревается разрушать тыловые немецкие коммуникации, а там будем поглядеть. Один из ополченцев высказывает штатское одобрение типа «разумное предложение», и командир гаркает: «Это не предложение, это приказ!»

Это еще и комментарий к той доктрине, что война была выиграна, благодаря заградотрядам, — что же они не остановили бегство армии на госгранице, если они так могущественны? Армия тоже вооружена, между прочим. В «Моем лейтенанте» есть еще одна сцена, демонстрирующая, насколько немыслимо запугать вооруженную массу, неделями ведущую борьбу со смертью. Уже в Пушкине милиционер в белоснежной гимнастерке требует от офицеров подтянуть бойцов, каждый из которых выбрался из окружения, лишь благодаря личному везению, и даже грозит: а то-де мы сами наведем порядок, — и через час герой книги уже видит его застреленным вместе с напарником.

И все-таки главный удар остервенения направлен против немцев. А также против тех, кто попытается стать на пути у этой ярости, увы, не всегда благородной.
Бойцы собираются держать оборону в ослепительном царскосельском дворце, и возмущенный старичок-смотритель пытается их вытурить, указывая на царапины на великолепном паркете. Но младший лейтенант Осадчий срывает с плеча автомат и дает очередь по зеркалам, по лепнине, по зеркальному паркету: для кого бережешь, для немцев?! И это делает не дикарь, не варвар — еще вчера этот же самый младший лейтенант в войлочных тапочках почтительно разглядывал бы эти же самые зеркала и эту же самую лепнину, почтительно внимая рассказам экскурсовода, а сегодня он запросто готов убить этого экскурсовода за один только намек, что не все должно быть подчинено нуждам войны.

Это к вопросу о том, нельзя ли было выиграть войну с меньшими культурными потерями. Правители, уличенные подобными Осадчими в такой бережливости, быстро утратили бы популярность, а то и предстали прямыми изменниками: «Для кого бережете?!». Боюсь, и в этом случае, как и во многих других, власть всего лишь выполняла волю наиболее страстной части народа — той, на которую власть и опиралась.

Чуть ли не впервые в нашей военной прозе в «Моем лейтенанте» звучит и мотив «потерянного поколения». Звучит, если так можно выразиться, наизнанку по отношению к Ремарку. Как жить дальше, если война оказалась кровавой бессмыслицей, спрашивают себя герои Ремарка. Как жить дальше, если главное дело жизни уже исполнено, спрашивает себя герой Гранина. И начинает работать спустя рукава, пускаться в загулы, не проявляя щепетильности в выборе собутыльников и партнерш, так что верно ждавшая его жена в конце концов упрекает его, что он и с ней обращается, как с армейской бл***ю. И все-таки ее терпение и преданность берут верх — недаром она так верила в любовь, как другие верят в Бога.

Книга написана с редкой личной откровенностью, но Гранин не был бы Граниным, если бы его голос в чем-то очень важном не был эхом русского народа. Его простодушный доверчивый герой произносит пророческие слова: «Мы будем вновь и вновь возвращаться к моему времени, оно было красивым и героическим».

И это после изображенных без всяких прикрас ужасов и безобразий…
Для истории грандиозность — грандиозность подвигов и грандиозность ужасов привлекательнее, чем умеренное и аккуратное процветание. Разумеется, я имею в виду не историю научную, озабоченную тем, как было «на самом деле» (если бы даже нам каким-то чудом сделались в точности известны поступки исторических личностей, для толкования их мотивов все равно сохранился бы полный произвол), — я имею в виду историю воодушевляющую, которая только и может сохраниться в общественной памяти. Поскольку главная функция человеческой психики — самооборона, выстраивание картины мира, в которой и личность, и народ предстают себе красивыми и значительными.

А потому сегодняшняя ностальгия по прошлому, разумеется же, вовсе не тоска по тирании (такое просто невозможно!), но лишь тоска по величию, тоска по участию в истории. Гранин это показал точно и аскетично, не впадая в пафос и не форсируя голос.

Гранин до последней минуты, что называется, жил жизнью страны, он никогда не заводил разговоров о старости, о здоровье, о неотвратимо приближающейся смерти, — как-то сказал о смерти: ну ее в … — далее последовало вполне солдатское словцо. Он размышлял только о том, что будет с Россией, об участи человека-творца в его борьбе с человеком-прагматиком. И если мы хотим продолжать дело Гранина, мы должны находить и выносить в центр общественного внимания все новые и новые образцы для подражания, как это проделал Гранин с Любищевым и Тимофеевым-Ресовским.

Яков Гордин:

Яков-ГординВы совершенно справедливо сосредоточились на «Моем лейтенанте». Да, это, быть может, лучшая книга Гранина и много говорящая о позднем, решительно преодолевшем себя Гранине, преодолевшем себя такого, каким он был до «Блокадной книги». И Вы абсолютно правы, когда говорите, что он первый заговорил о «потерянном поколении», послевоенном синдроме, этом тяжком похмелье. О неизбежности и благодетельности войн для здорового развития человечества написано немало. В войне, ее героике и жертвенности, видится высокий смысл. Не будем сейчас обсуждать этот психологический феномен. Вы приводите соответствующую фразу Даниила Александровича, вернее, его лейтенанта: «Мы будем вновь и вновь возвращаться к моему времени, оно было красивым и героическим«. Думаю, что для лейтенанта оно и казалось таковым, поскольку напоминало ему о том, что он выжил, преодолел, победил. Но, уверяю Вас, Саша, если бы мы спросили Даниила Александровича — как он относится к повторяемой ныне залихватской фразе: «Если надо – повторим!», то он реагировал бы вполне определенно. Для Гранина «Последней тетради», сказавшего «с последней прямотой» все, что он думал о жизни, война — прежде всего трагедия, замешенная на тяжких нравственных ошибках. Если Вы сопоставите то, что в конце жизни сказал о войне солдат-окопник, изведавший все, что подносит война, вплоть до тяжкого ранения, Виктор Астафьев, и то, что в конце жизни писал о войне – не в художественной прозе, а в безоглядной дневниковой записи Гранин, изведавший стыд и ужас первых месяцев под Ленинградом, то увидите, что они в своих оценках совпадают почти буквально.

Астафьев…Вместо победного картуза надо надевать схиму, становиться в День Победы на колени посреди России и просить у своего народа прощения…«. И далее еще более жестокие слова.
Гранин в «Последней тетради»: «Мы не хотим осмыслить цену Победы. Чудовищная, немыслимая цена… Все наши монументы, Триумфальные ворота выглядели бы ничтожными перед полями, заваленными трупами«.
Разумеется, и Астафьев, и Гранин знают, на чьей стороне была справедливость. Но они подходят к оценке войны с точки зрения совести и вины перед жертвами.
Гранин пишет: «Если забыть, что было со страной, что творилось с людьми – значит утратить совесть. Без памяти совесть мертва, она живет памятью, надоедливой, неотступной…«.

Вы, Саша, смотрите – в отличие, кстати, от Гранина, — на жизнь с высоты своей стройной концепции – «Для истории грандиозность подвигов и грандиозность ужасов привлекательнее, чем умеренное и аккуратное процветание … Я имею ввиду историю воодушевляющую, которая только и может сохраниться в общественной памяти». Простите, дорогой друг, в большом числе воспоминаний честных фронтовиков Вы найдете и примеры мужества, и стоицизма, но уж никак не «воодушевляющие» призывы повторить «грандиозные подвиги и ужасы» в пику унылой мирной жизни. И Гранин тут Вам не опора. Официальная история войны полна «воодушевления», а Гранин называет Сталина упырем, того Сталина из-за невежественных — вопреки мнению Генштаба — приказов первых месяцев войны гибли сотни тысяч наших солдат. Каждый, кто знаком с реальной, а не «воодушевляющей» историей войны назовет Вам конкретные примеры.

Я, хорошо Вас зная и уважая, не сомневаюсь в Вашем человеческом гуманизме, но как строитель концепций Вы странным образом забываете о конкретном живом человеке. А Гранин «Последней тетради» только о нем и думает.

Для Гранина блокада и война — великие и страшные уроки, память о войне — энергия прозрения, понимание, что мерило человеческих поступков любого уровня — в конечном смысле — совесть.

Разумеется, для зрелого Гранина война — не единственное пространство извлечения уроков.

Параллельно с работой над блокадным материалом Гранин находит нового для себя героя. И это отнюдь не примерный советский ученый. Герой «Этой странной жизни» крупный ученый-биолог, оригинальный мыслитель Любищев, категорически не вписывается в мир «Искателей», «Иду на грозу» и вообще произведений этого типа. Это своего рода мятежник, диссидент, весьма критически относящийся к советской реальности. Я знаю тех, кто консультировал Даниила Александровича и снабжал его материалами в этот период. Это были ученые, но отнюдь не типа Лобанова, при всех его достоинствах. Это были отнюдь не правоверные советские граждане. А Любищев не только боролся с лысенковщиной, он и своей философией противостоял советскому официозу. Отсюда был прямой путь к «Зубру», большому ученому Тимофееву-Ресовскому с его драматической и необыкновенной судьбой.

Если мир «инженерных романов» Гранина никак не корреспондировал с «последней прямотой» «Последней тетради», то истории Любищева, «Зубра» , «Блокадной книги», «Моего лейтенанта» — это общие миры.


Много лет Гранин шел к себе, к внутренней цельности. И пришел к ней отнюдь не легким путем.


Я совершенно согласен с Вами, Саша, когда Вы пишете, что если мы хотим продолжить дело Гранина, то «должны находить и выносить в центр общественного внимания все новые и новые образцы для подражания». Но я считаю, что замечательный пример для подражания являет нам сам Гранин, проделавший долгий и нелегкий путь к совести, как мерилу всех поступков, жестко и прямо сказавший о грехах, которые мучают его неотступно, и показавший пример безжалостной к себе и реальности прямоты и отринувший успокоительные иллюзии. Это пример духовного мужества. На мой взгляд, главный пример в нашей жизни.

Александр Мелихов:

Дорогой Яша, мне совершенно не о чем с Вами спорить: когда я говорю о воодушевляющей истории, я имею в виду мифологию, пропускающую в свое пространство исторические факты очень избирательно. И что бы ни писали честные историки и мемуаристы, это останется в истории академической, но в общественное сознание попадет лишь в контексте другой, альтернативной мифологии. Борьба за историческую память не может быть борьбой правды и лжи, но только борьбой мифов. И миф гранинского лейтенанта, я думаю, окажется сильнее не потому, что лично я отнесся к нему недостаточно критично, а потому, что люди хотят жить в красивом, воодушевляющем мире, и с этим поделать ничего нельзя. Люди готовы принять историю как трагедию, но — как красивую, а не безобразную трагедию, возвышающую, а не унижающую.

К счастью, легендарная история создается лишь для того, чтобы примириться с непоправимым, творить новые ужасы она может подтолкнуть разве что совершенных дураков. И те бахвалы, которые возглашают «Если надо, повторим», вполне убеждены, что им повторять ничего не придется.

А вот Гранин умел слышать оба эти запроса — и запрос на воодушевление, и запрос на горькую правду.

Текст: Екатерина Барбаняга
Фото: Евгений Миронов

В декабре «Живая классика» запускает серию международных телемостов для участников конкурса из регионов России и участников из других стран. Всего в течение конкурсного сезона планируется организовать более 20 телемостов с подростками из Америки, Иордании, Израиля, Аргентины, Великобритании, Норвегии, Швейцарии, Бельгии, Италии и других стран, объединенных «Живой классикой».

Участники конкурса — подростки 10–17 лет. Время между детством и взрослением, а именно это и обозначает термин «подросток», самое важное в формировании базовых навыков поведения, общения, реакции на жизненные обстоятельства. События, происходящие в этот период, запоминаются ярче всего, а дружба, зародившаяся между подростками, может длиться всю жизнь. Именно поэтому «Живая классика» решила объединить ребят из разных стран, расширить их возможности. Теперь познакомиться с конкурсантами из других стран сможет любой участник, даже из отдаленных уголков России. Заявку на проведение телемоста можно оставить по ссылке goo.gl/t2mwGL

Первый телемост между участниками из Санкт-Петербурга и участниками из города Перт (Австралия) состоялся 16 декабря в рамках I Международного съезда кураторов участников конкурса юных чтецов «Живая классика». «Несмотря на некоторую скованность, а для наших ребят это был первый опыт участия в таких мероприятиях, — рассказывает Андрей Кузьмин, куратор конкурса в Австралии, — они с радостью делились рассказами о себе, своих любимых книгах и своих впечатлениях от «Артека». Совершенно незабываемой была артикуляционная гимнастика от Сергея Молянова: выполняя упражнения, ребята успокоились и расслабились. Выступления чтецов из Санкт-Петербурга были очень интересными, а произведения очень разными. Можно было и улыбнуться, и погрустить, и подумать. Подобные телемосты очень нужны. У австралийских ребят практически нет общения со сверстниками на русском языке. В основном по-русски они говорят в семье, а между собой, даже в русских школах, — по-английски. А общение именно со сверстниками очень важно».

Для российских участников это, в первую очередь, возможность узнать, как живут их сверстники за рубежом, что их волнует, к чему они стремятся, какие книги они выбирают. «Очень было интересно слушать ребят из Австралии, про их успехи, школу и увлечения, — делится впечатлениями Виктория Чугунцова, участница из Санкт-Петербурга. — Я бы очень хотела встретиться с ребятами вживую и пообщаться с ними еще. Я думаю, такие встречи очень нужны, чтобы приобретать новые знакомства, обмениваться какими-то впечатлениями. Я бы еще пообщалась с ребятами из Англии. А вообще с разными людьми интересно общаться! Потому что у всех разные обычаи и традиции, и все это узнавать очень здорово!»

Марина Смирнова, президент фонда «Живая классика»: «Сейчас интернет связывает людей из разных стран мира, но это общение в основном виртуальное. Нам же хочется, чтобы собеседники имели возможность видеть друг друга, дискутировать, слыша голоса, видя, в какой обстановке находятся визави. Такие мероприятия очень эффективны для завязывания дружбы и создания детского международного комьюнити».


Для того чтобы стать участником конкурса юных чтецов «Живая классика», необходимо зарегистрироваться на сайте youngreaders.ru до 25 января 2019 года. Принять участие может любой школьник 5–11 классов. В этом году конкурс «Живая классика» проходит под патронатом Министерства просвещения и с использованием гранта Президента Российской Федерации на развитие гражданского общества, предоставленного Фондом президентских грантов. Генеральный партнер проекта — компания «Норникель», генеральный спонсор — ГК «Просвещение». Участие в конкурсе бесплатное.

Текст: Ольга Штраус, Санкт-Петербург
Фото: Игорь Кравченко, с сайта fotokto.ru

В Президентской библиотеке открылась мульмедийная выставка «Гранин и молодежь» и состоялась презентация одноименного сборника: здесь опубликованы 66 выступлений писателя перед университетской аудиторией, ответы на вопросы, которые задавали ему студенты XXI века.

На «Книжном салоне», прошедшем в Петербурге, состоялась презентация книги «Воспоминания о Гранине». Авторы — коллеги, соратники и друзья писателя, среди которых много известных ученых, а также — члены его семьи.

По словам дочери писателя Марины Чернышевой-Граниной, издание этой книги именно сейчас было крайне важным.

 

Здесь собраны воспоминания людей, с которыми папа учился в школе, работал, воевал, его коллеги-писатели, — говорит она. — Многих уже нет с нами. И эти воспоминания ушли вместе с ними, поэтому мне казалось, что сохранить их слова — самая важная, самая сложная работа.

 

Еще одна уникальная издательская новинка в преддверии юбилея — книга «Последняя тетрадь», выпущенная «Редакцией Елены Шубиной». Об этом сборнике хочется рассказать особо. Его редактор-составитель Наталья Соколовская подчеркивает:

Гранина сейчас переиздают много. Он выходит в издательстве «Азбука» в серии «Малое собрание сочинений», в серии «Русская литература. Большие книги»… С «Последней тетрадью» — другая история. И отношение к ней иное, другой степени нежности. Когда человек уходит из жизни и оставляет нечто вроде завещания — это ценно. В сборник же вошли тексты, которые были обнаружены на даче писателя действительно в последней тетради, в которой он делал записи. Кроме того, в книгу вошел еще один «корпус фрагментов», как назвал его автор предисловия писатель Яков Гордин. Этот «корпус фрагментов» публиковался в восьмитомном собрании сочинений Даниила Гранина. Там эта книга называлась «Изменчивые тени». Она необыкновенно атмосферна и очень современна. Хотя вовсе не совпадает с пафосом сегодняшнего дня: вся проникнута гуманистическими, антивоенными настроениями. И хотя она такая светлая, здесь часто встречаются слова «война» и «блокада». Потому что, как писала Ольга Берггольц, «надо говорить только о том, что война есть позор и бесчестье людей». И именно в этом ключе говорит об этом солдат, прошедший войну, Даниил Гранин.

Наталья Соколовская напоминает: предстоящий 2019-й — это не только год 100-летнего юбилея писателя. Это еще и год 75-летия полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады. Год 40-летия выхода «Блокадной книги». И в этой связи она просит обратить особое внимание на текст «Неизвестный солдат», опубликованный в книге:


Гранин. Последняя тетрадь «Мы не хотим осмыслить цену Победы. Чудовищная, немыслимая цена. Правду о войне выдают порциями, иначе бы она разрушила все представления о сияющем лике Победы. Все наши полководцы, маршалы захлебнулись бы в крови. Все наши монументы, Триумфальные ворота выглядели бы ничтожно перед полями, заваленными трупами. Из черепов можно было соорудить пирамиды, как на верещагинской картине. Цепь пирамид — вот приблизительный памятник нашей Победе. В «Блокадной книге» мы с Адамовичем написали цифру погибших в блокадном Ленинграде: «около миллиона человек». Цензура вычеркнула. Нам предложили — 632 тысячи — количество, которое дано было министром Павловым, оно было оглашено на Нюрнбергском процессе…
Пример Ленинградской блокады характерен. Даже добросовестные историки не учитывают погибших на «Дороге жизни», в машинах, что уходили под лед, и тех, кто погибал уже по ту сторону блокады от последствий дистрофии, и те десятки, сотни тысяч, что в июне-августе бежали из пригородов в Ленинград и там вскоре умирали от голода неучтенными…»


Автор предисловия к «Последней тетради» Яков Гордин не согласен с редактором, что книга получилась «очень светлой».
«Наоборот, — говорит он, — это очень жесткая, я бы даже сказал, местами жестокая книга. И по отношению писателя к себе, и по отношению к эпохам, в которые он жил.
Гордин обращает внимание на два эпиграфа, которые он предпослал своему предисловию:

«Для меня грехи мои с годами стали неотступны. Свои заслуги не вспоминаются, а вот угрызения совести покоя не дают. Д. Гранин, «Последняя тетрадь».
«Глупец один не изменяется, ибо время не приносит ему развития, а опыты для него не существуют. А. Пушкин, «Александр Радищев».

Вопрос «меняются ли люди и как?» представляется Якову Гордину в данном случае ключевым.

Проблема трансформации человека, который не глупец и для которого опыты жизни существуют — одна из главных психологических проблем. И с этой точки зрения мне было необыкновенно и интересно читать эту книгу. Я знаю Даниила Александровича с 1959 года. И Гранин, с которым мы говорили в 1965 году, когда он помогал мне, тогдашнему собкору «Литературки», предотвратить строительство турбазы в Пушкинском селе Михайловском, и Гранин, с которым мне случалось разговаривать на разных этапах «дела Бродского» — это совсем не тот Гранин, с которым мне довелось общаться в последние 10—20 лет. Оставаясь собой, Даниил Александрович менялся, и менялся очень своеобразно. Естественно, что человек меняется в разные эпохи. Происходит естественный процесс накопления понимания, что такое хорошо и что такое плохо. И в своей «Последней тетради» писатель Гранин скрупулезно и безжалостно фиксировал эти изменения взаимоотношений человека и мира. Для психологов, историков, социологов это драгоценный материал. Можно только позавидовать ученым, которые будут всерьез исследовать творческую биографию Гранина — ведь в книге есть «записи для себя», которые Даниил Александрович вовсе не собирался обнародовать. Но они содержат очень важные сведения для понимания его художнической сути. И для понимания того, как проходит думающий человек сквозь резко меняющиеся исторические ситуации.
Не случайно один из центральных персонажей воспоминаний Гранина — Сталин. Вот как он пишет о нем: «После войны, когда собрал он свой хурал, хоть помянул бы тех, кто живота не пожалел, защитив этих кремлевских шакалов. Ни слова сочувствия вдовам, инвалидам, сиротам. Их ведь, считай, полстраны в остатке. Поклонись им, падло, до земли, на колени встань, прощения проси, упырь!»

Писательница Елена Чижова восхищается изощренной композиции этой книги, устроенной по принципу контраста и пронизанной внутренними рифмами. А еще она вспоминает, что при поколенческой разнице в возрасте с Граниным — поразительное дело! — можно было всегда свободно, открыто говорить обо всем, не боясь натолкнуться на непонимание или обиду. Однажды она написала статью, где резко полемизировал с писателем и принесла ее ему показать. Заявила: если вы сочтете, что публиковать это не надо — не буду. Подразумевала: дружба с вами мне важнее личного мнения. Он прочел статью и тут же позвонил: «Публиковать надо непременно! Это важно еще и потому, что это — диалог поколений».

Молодые читатели, которые уже успели подержать «Последнюю тетрадь» в руках, отмечают, что она напоминает им… ленту фейсбука. Отрывочные воспоминания, реакция на события сегодняшнего дня, размышления по поводу. И в этом смысле книга — даже по форме — получилась очень современной.

А Марина Чернышева-Гранина, не только дочь, но и руководитель Фонда Гранина, подчеркивает:

Книга дорога еще и потому, что здесь есть материалы, которые никогда не издавались. Это действительно последняя тетрадь, последняя работа отца.

Она рассказала о том, что сделано Фондом Гранина в ходе подготовке к юбилейному году:

 

Небольшая группа литературоведов во главе с Игорем Николаевичем Сухих начала работу по изданию полного собрания сочинений. Оно будет, видимо, в 13-ти, а может, в 14-ти томах. Главная особенность заключается в том, что здесь будет приведена история создания каждой книги, будут представлены материалы о прототипах героев.
Пока готов первый том, в который вошли самые первые произведения отца, с 1949 по 1955 год. Главная повесть там — «Искатели». И совершенно неожиданно, разбирая папины архивы, я нашла очень интересный материал, полученный им где-то в 2000 году с сопроводительным письмом, где пишется: наконец проблема, над которой работал ваш герой, решена. Решили ее мы, группа такая-то. В папку был вложен научный труд, свидетельство о награждении за эту работу. И еще они просили папу, как автора «Искателей» написать рецензию на их труд, так как считают моего отца родоначальником исследования той проблемы, которой занимался его герой.

 

Марина Чернышева-Гранина отмечает: в таких фактах вдруг открывается необычная «польза» художественной литературы, трогательно, что многие люди науки считают себя последователями литературных героев.

Помимо издательских, Год Гранина будет отмечен еще рядом событий. Так, запланировано проведение двух научных конференций — о жизни и творчестве писателя и о Второй мировой войне. На доме, где писатель прожил почти всю свою творческую жизнь — с 1955 по 2017 год — появится мемориальная доска. А памятник Даниилу Гранину, по всей вероятности, будет установлен на Дальневосточном проспекте — напротив библиотеки, что носит его имя.

Кроме того, по решению правительства Санкт-Петербурга учреждены 10 именных стипендий имении Гранина, которые будут вручаться студентам за лучшие работы в области литературоведения.

Текст: Екатерина Барбаняга
Фото: Живая классика

15 и 16 декабря в Петербурге состоится Первый международный съезд педагогов и участников конкурса юных чтецов «Живая классика». Главной целью мероприятия станет обмен опытом организации конкурса в других странах и знакомство с международными коллегами.

В рамках съезда состоятся выступления национальных кураторов из Венгрии, Испании, Италии, Македонии, Черногории, Болгарии, Великобритании, Дании, Хорватии, Греции, Южной Кореи, Швеции, Латвии, Литвы, Эстонии, Молдовы, Таджикистана, Киргизии, Казахстана и других стран с докладами о текущей ситуации изучения русского языка и организации конкурса в своей стране. Целью мероприятия станет укрепление международных связей среди кураторов конкурса в мире и в регионах РФ, помощь зарубежным кураторам в стремлении сделать русский язык и русскую литературу модными в молодежной среде, формулировка проблем, стоящих перед молодежью, изучающей русский язык за границей, и поиск способов их решения, объединение русскоязычных детей, живущих за границей, а также укрепление русскоязычного пространства путем создания международного интеллектуального и социально активного подросткового и педагогического сообщества, объединенного русским языком и интересом к образованию, русской культуре и литературе.   

Мероприятия съезда будут проходить в нескольких форматах: лекции, мастер-классы, семинары, круглые столы, вебинары и экскурии. Одним из ключевых событий станет Круглый стол с представителями «Гете-института», Израильского Культурного центра и Французского института, где участники поговорят об особенностях и трудностях культурной и языковой адаптации подростков, живущих за рубежом.

В рамках международного съезда 15 декабря в 12:00 в пространстве «Точка кипения» (пр. Медиков, 3) состоится презентация еще одного проекта Фонда «Живая классика» — Детской школы социального проектирования, в котором участники конкурса объединяются в проектные команды для реализации собственных инициатив. Одним из примеров такой командной работы стала запись аудиоспектаклей для учащихся коррекционных школ — слепых и слабовидящих детей. Всего планируется записать около 70 аудиоспектаклей.

Участники съезда смогут первыми услышать о новых проектах и партнерах международного конкурса юных чтецов «Живая классика». Так, 16 декабря в 11:00 в пространстве «Точка кипения» (пр. Медиков, 3) будет организован телемост между участниками конкурса из России и Австралии. Это прекрасная возможность познакомиться с такими же конкурсантами из разных концов земли, рассказать, как проходит подготовка к конкурсу, какие произведения ребята выбирают, с какими сложностями сталкиваются. Такие телемосты будут проводиться в течение всего года между разными регионами России и другими странами, и у каждого региона появится своя страна-побратим для обмена опытом.

Регистрация на мероприятие доступна по ссылке: https://leader-id.ru/event/13557/

 

Текст: Ольга Штраус/РГ, Санкт-Петербург
Фото предоставлены пресс-службой театра

Ольга ШтраусПодзаголовком постановки режиссер Леонид Алимов вынес слова — «житие праведницы в одном действии». Явно напоминая тем самым, что сам автор когда-то назвал этот рассказ «Не стоит село без праведников». Рассказ был опубликован в 1963 году в «Новом мире», однако редактор журнала Александр Твардовский посоветовал автору название сменить и время действия этого рассказа — полностью автобиографичного — перенести из 1956 в 1953 год. Понятно, почему: ужасы деревенского быта в таком случае можно было списать на умершего вождя. Да и вообще в литературе 60-х воцарялась уже другая интонация — светлая, молодежная, импрессионистичная интонация «оттепели». Солженицынский взгляд  на послевоенную деревню в нее явно не вписывался.

Позднее почти общепринятым стало мнение, что именно с этого рассказа в советской литературе начался период «деревенской прозы». А для Солженицына небольшой по объему и камерный по тематике «Матренин двор» — всего лишь одно из ответвлений его грандиозного таланта, сосредоточенного, в сущности, на иных, планетарного масштаба проблемах — свободы и ответственности, бытия и невозможности существования человека в заданном ему режиме…

Однако спектакль Алимова выявил одну немаловажную  вещь: «Матренин двор», как капля воды, отразил всю суть проблематики главных произведений Солженицына — исследование жизни человека в аду, житие там, где жить нельзя. Ведь и «Архипелаг Гулаг» нарезан кругами наподобие дантова Ада. Имеется и отдельный роман «В круге первом». Да и «Красное колесо» ассоциируется с инструментом кровавой казни – колесованием. А тому, как человек выбирается из промежутка между бытием и инобытием, посвящена повесть «Раковый корпус».


Спектакль «Матренин двор» повествует нам о том же: жить в поселке с «мертвым» названием Торфопродукт — нельзя, невозможно


(кстати, торф — это тоже останки живых растений). Но в поселок под названием Высокое Поле нашему герою путь заказан…

На сцене — два огромных, серых, вытянутых параллепипеда, брошенных друг на друга — то ли поваленный крест, то ли развалившиеся бревна деревенской избы. Перед ними — горка угольного шлака. В него бросают горстки земли односельчане на похоронах Матрены, в нем прячут, как в схроне, бутылки с самогоном — единственной валютой, доступной в послевоенной деревне, из него же Матрена (Нелли Попова) достает белые чурбачки, похожие на заготовки «матрешек» — так вспоминает она своих умерших во младенчестве деточек.

Спектакль с вполне выразительной сценографией Анвара Гумарова можно было бы назвать насквозь литературным — настолько бережно режиссер и актеры обращаются с текстом Солженицына. И хотя композиционно он выстроен совсем не так, как рассказ, боль писателя, его главные, заветные мысли, а главное — узнаваемая солженицынская интонация, меткое и забавное народное словцо — переданы здесь очень точно.

Начинается спектакль со сцены похорон Матрены, плавно переходящих в поминки. Здесь читают, путаясь, молитвы, воют, как положено, плакальщицы, чересчур яро горюющих женщин мужья одергивают, чтобы не портили чина. И стопки опрокидывают истово, словно земные поклоны кладут.

Два рассказчика, возрастной Автор (Георгий Корольчук) и он же в молодости, Игнатьич (Богдан Гудыменко), повествуют о жизни Матрены: временами — лично наблюдаемой, временами — рассказанной ею самой или ее близкими.

И история драматического замужества — любила одного, да выйти пришлось за другого, и краткие жизни умирающих один за другим Матрениных детей, и ее отношения с родней и односельчанами предстают перед нами унылой чередой трагических эпизодов. Да случались ли в этой адской жизни хоть какие-то просветы?

Авторы спектакля вслед за автором рассказа показывают: случались. Режиссер сумел вытащить из этого повествования даже комические линии. Невозможно не усмехнуться, увидав административный раж чиновницы наробраза (Светлана Слижикова) или суетливую побежку баб, вынужденных воровать торф для личного подворья.


Но все даже смешные эпизоды оборачиваются трагикомедией — не бывает в аду чистой, беспримесной радости.


И облик Матрены, нацепившей на себя невестинскую фату, разрешается безмолвным криком о несостоявшемся супружеском счастье. Что не менее горько, чем нелепая смерть под колесами поезда.

Впрочем, исполнительница главной роли отнюдь не педалирует истовую жертвенность Матрены. Главная черта этого характера — скорее простодушие, все поглощающая нерасчетливая, даже глуповатая порой искренность. Трогательный и убедительный образ. Видимо, только такие великомученики способны вынести все испытания, что уготавливает им адское бытие.  

Серо-черно-коричневый колорит спектакля оживляют разве что кадры киноэкрана на заднике сцены: светлые березы, уходящие вдаль солдатские эшелоны. А в финале — красный крест железнодорожного семафора. И он тоже символичен. «А по бокам-то все косточки русские», как сказал по другому поводу другой наш классик. Впрочем, разве так уж разнились их темы?

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ