Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.

Тобольск

Видео: Анастасия Трапезникова/Надым

Памятник герою знаменитой сказки в стихах Петра Ершова «Конек-Горбунок».

Ссылки по теме:
Страница конкурса литературных травелогов «В место гения»

Текст: ГодЛитературы.РФ
Фрагмент и обложка предоставлены издательством АСТ

тобол__w600

После того, как в 2007 году огромный роман со странным названием «Блуда и МУДО» и еще более странным сюжетом (провинциальный художник создает гарем из провинциальных учительниц) встретил разноречивые отклики, Алексей Иванов несколько отошел от художественной литературы и восемь лет писал документальные книги и киносценарии. Ну, правда, опубликовал два триллера, но это как бы не считается, потому что они были задуманы под псевдонимом (который, впрочем, довольно оказался раскрыт). Но в 2015 году его наконец «прорвало». Едва выпустив сугубо «сегодняшний» роман «Ненастье», посвященный преимущественно «лихим 90-м» в некоем уральском городе, в котором угадывается Екатеринбург, он мгновенно переключился на огромный «межплатформенный» проект: сценарий восьмисерийного телефильма и создаваемая параллельно ему двухтомная сага. В центре их – петровская эпоха и ее крутые преобразования, которые не сразу, но докатились до Сибири и до ее тогдашней столицы Тобольска.
Сам автор называет свой труд «роман-пеплум», в память о масштабных и чрезвычайно зрелищных блокбастерах из древнеримской жизни золотой эпохи Голливуда. Но пеплум у него особый, русский. Вместо какого-нибудь доблестного Марка Антония здесь оборотистый губернатор Сибири, боярин Матвей Петрович Гагарин, вместо центурионов — полковники и казачьи старшины, а вместо галлов и кельтов — кого только нет: остяки, пленные шведы, бухарцы, китайские контрабандисты, беглые раскольники, шаманы и воинственные степняки-джунгары. «Званых» действительно много. Но не случайно второй том будет называться «Мало избранных».

Алексей Иванов. «Тобол. Много званых». – М. : АСТ, «Редакция Елены Шубиной», 2016

Иванов. Тобол. Пеплум. Сериал

Эскиз декорации сериала «Тобол». Предоставлено продюсерским центром «Июль»

Пока не было покупателей, бухарец Турсун сидел в своей лавке лишь при свете углей в жаровне – ставни на двух маленьких окошках мерзливый Турсун закрывал, чтобы не выстуживало. Угли сказочно переливались в плоском медном тазу на коротеньких изогнутых лапках, и посуда на полках таинственно поблёскивала, будто сокровища в пещере джинна: пузатые и тонкогорлые кумганы, похожие на павлинов; покрытые чеканкой блюда Исфахана; большие казаны с витыми ручками, поставленные на полу набок; толстое зелёное стекло Ургенча и расписной китайский фарфор.
Ремезов распахнул дверь, вошёл в лавку, окутанный облаком холода, и привычно пошаркал подошвами по тряпке, брошенной у порога.
– Почто впотьмах сидишь? – спросил он. – Марея, ноги оботри.
– Салам, Семён! – обрадовался Турсун, вскочил и сунул в угли лучину.
Светец озарил товары бухарца – тевризские ковры на стенах, полосатые халаты, обитые серебром сёдла, сундуки, мешки в углах, ларцы и коробочки на полках, отрезы ткани на прилавке. Маша восхищённо оглядывалась.
– Чего желаешь, Семён-эфенди? – широко улыбался Турсун. Ремезов был давним и выгодным покупателем.
– Бумагу покажи.
Турсун сразу нырнул в сундук, где лежали стопы разной бумаги, и выложил на прилавок несколько листов. Ремезов вытер руки о грудь и принялся придирчиво разглядывать листы, поднося их к лучине на просвет.
– Смотри, Марея, – строго сказал Ремезов, – на хорошей бумаге есть водяные знаки. Мне нужны вот эти – с волком, с кораблём и где башка дурака в колпаке. Другая бумага – только высморкаться в неё.
На боку у Ремезова висела большая четырёхугольная сумка из кожи.
– Дочку решил к ремеслу приставить? – спросил Турсун.
– Не бабское дело книги писать, – отрезал Ремезов. – Учу бумагу выбирать, чтоб вместо меня к тебе, торгашу, бегала.
– Возьми нашу бумагу, бухарскую.
– Дрянь ваша бумага, – уверенно заявил Ремезов. – Рыхлая и толстая. Краску пятном впитывает, а наклеишь на доску – желтеет, собака.
– Скоро Ходжа Касым китайскую привезёт, рисовую.
– Рисовая от нашей краски буровится, или пузырём её выгибает.
– Воском натирай. Или мои краски бери.
– А что у тебя? – с сомнением заинтересовался Ремезов. – Давеча ты мне продал – дак лучше ослиным навозом рисовать.
– Камча твой язык, Семён-ата! – обиделся Турсун. – Дочь у тебя – роза Шираза, а ты ругаешься в её чистые уши, как погонщик!
Маша польщёно заулыбалась бухарцу. Турсун нырнул в другой сундук и начал выставлять на прилавок маленькие глиняные горшочки с красками.
– Мне ведь губернатор конклюзии написать заказал, – с нарочитой небрежностью сообщил Ремезов. – Слышал небось?
– Весь Тобольск о том шумит, – угодливо пропыхтел Турсун из сундука.
Ремезов выпятил грудь и важно расправил бороду.
– Вот кармин, – начал объяснять Турсун и поцокал языком от восторга, – вот сурьма, вот илийская земля, она как персик, а вот тёртый малахит.
– Вохру я на Сузгуне беру и в деревянном масле творю, – Ремезов внимательно разбирал горшочки с красками, – и ярь-медянка своя.
– Киноварь, – показал Турсун, – её яйцом разводить. Горит, как бычья кровь. А эти чёрные – из жжёной слоновой кости и ореховой скорлупы.
– Я на печной саже делаю.
– Сажа глухая, а ореховая краска мягкая, древесное тепло показывает.
– Олифу или гречишный мёд добавить – то же самое.
– Ещё у меня коралл есть и пурпур из Трабзона, – похвастался Турсун.
– Дорого, – вздохнул Ремезов. – Спрошу у Матвея Петровича. Даст денег – пришлю к тебе Машку за пунцом.
– Тогда и про лазурь спроси. На уксусе она как глаза у шайтана.
– Я уже думал, – Ремезов потеребил бороду, – боюсь, на уксусе парсуна вонять будет два месяца, не примет Матвей Петрович в горницу.
– А для Мариам не возьмёшь гюлистанские румяна? – Турсун посмотрел на Машу и весь сморщился в улыбке. – Щёчки будет как яблочки!
– Рано ей ещё, – сердито заявил Ремезов. – Намажется – я её проучу, как Ванька Постников свою Аньку проучил.
– А что Иван-бай сделал? – купился любопытный Турсун.
– Умыл Аньку. Взял её за ноги и крашеной мордой по всему Прямскому взвозу проволочил от Софийского собора до щепного ряда.
– Ай-яй-яй! – поразился Турсун. – Нехорошо!
– Не было такого, дядя Турсун, – сказала Маша. – Батюшка сочинил.
– Сердитый ты, как верблюд, Семён-эфенди! – опять обиделся Турсун. – Такую красавицу красотой попрекаешь! Звезда Чимгана! Какой калым за неё попросишь? Я младшему сыну ищу жену.
– Тебе мой калым не по кошелю, – надменно сказал Ремезов.
– Откуда тебе знать? – заревновал Турсун. – Назови цену!
Маша смущённо отступила за плечо Ремезова.
– Отдам Машку за зверя такого – крокодил называется. Добудешь?
Ремезов говорил совершенно серьёзно. Крокодилов рисовали на лубках, купцы привозили такие лубки из Москвы в Тобольск на ярмарки. Семён Ульянович сам покупал Петьке лубок про войну Бабы Яги с крокодилами.
– Добуду! – самоуверенно заявил Турсун. – А что это за скот? На буйвола похож? На овцу? На кого?
– На Ходжу Касыма вашего.
– Опять шутишь, Семён-ата? Говори правду! Что делает крокодил?
– Крокодил – лучшее тягло хрестьянину, – сообщил Семён Ульянович. – Хошь – паши на нём, хошь – скачи верхом, хошь – на охоту с ним ходи, и удой по три ведра.
Маша, отвернувшись, смеялась, а Турсун искренне заинтересовался ещё неведомым ему ценным животным. Он решительно выложил на прилавок перед Ремезовым обрывок бумаги и поставил чернильницу с пером.
– Нарисуй мне крокодила! – потребовал он. – Ты же изограф! Нарисуй, а я найду в Бухаре, там всё есть, ежели не в куполах, так на улицах!

Тобол. Иванов.

Текст: Лев Аннинский
Фото: иллюстрация Д. Дмитриева с сайта gallery.ru

Дата рождения известна: шестой день месяца апреля двести лет тому назад. Место рождения менее известно. Биографы не копаются в заставах Ишимского уезда (тем более что чиновник-отец по нуждам службы часто меняет адреса) — место рождения отпрыска станут определять в его жизнеописаниях глобально-значимо и анкетно безошибочно: уроженец Сибири.

Вообще-то семейство мечтает о более престижных местах. Перебирается в Тобольск. Потом, наконец, в Санкт-Петербург. Это определяет судьбу юного Ершова: ему как раз 16 лет, и его вместе с братом зачисляют в столичный университет — учиться филологии и юриспруденции…

А ТАМ-ТО И ЖДЕТ ЕГО ТОТ САМЫЙ СУДЬБОНОСНЫЙ КОНЕК…
Надо его только оседлать.

В 1834 году юный студиозус пишет курсовую работу — стилизацию народной сказки под титлом «Конек-Горбунок». Подает профессору Плетневу. Тот читает. Сначала про себя. Потом курсу, в рядах которого сидит автор. И тоже слушает — то ли свое сочинение, то ли запись подслушанных в народе сказок…

Успех — феноменальный! Публикация в журнале «Библиотека для чтения»! Полдюжины отдельных изданий, одно за другим!

На крыльях успеха выпускник университета возвращается в Тобольск, рассчитывая заняться литературной и просветительской деятельностью: успех «Конька-Горбунка» обеспечивает и спрос, и безбедное существование…

И что же?

Судьба (счастливая? несчастная? обманчивая?) определяет Ершова в местную гимназию — и он честно вкалывает там сначала учителем, потом инспектором, потом директором — до своей отставки, после которой вплоть до смерти (в 1869 году) продолжает публиковать новые опусы — без всякого заметного резонанса. Жизнь кончает тихо и безвестно… если не считать того, что Конек продолжает триумфальную скачку в умах и чувствах россиян.

Эта скачка и есть то чудо, которое ввело ее автора в золотой фонд российской словесности и снискало ему любовь читателей на столетия вперед…

А стоит у истоков чуда мифическим (в смысле: таинственным) образом — Александр Сергеевич Пушкин, которому Петр Александрович Плетнев показывает сочинение своего подопечного студента.

Оценки Пушкина ловят на слух, передают из уст в уста, уточняют, оспаривают:

«Теперь этот род сочинений можно мне и оставить…» (Точно: после 1834 года — оставил, но вряд ли только из-за «Горбунка». — Л. А.).

«Этот Ершов владеет русским стихом, точно своим крепостным мужиком». (Шутит? В Сибири крепостных нет. — Л. А.).

Шутки шутками, но конь легенды скачет! А что, если Пушкин не просто похвалил дебютанта, а прочел при нем его опус? А что, если кое-что и подсказал? А что, если и вписал кое-что в «Конька-Горбунка»?

Но сейчас более существенным мне кажется другой вопрос: почему сказка воспринята с таким восторгом миллионами читателей, которые отдали ее своим детям (хотя написана — для взрослых), почему второе столетие читается как откровение русской души — независимо от того, кто нашел слова: великий классик или начинающий студент?

ЧТО ТАИТСЯ В ЭТОМ ТЕКСТЕ, С ПЕРВЫХ СТРОК ЗАПАДАЮЩЕМ В ПАМЯТЬ?
«За горами, за лесами, за широкими морями, не на небе — на земле жил старик в одном селе. У старинушки три сына: старший умный был детина, средний сын и так и сяк, младший вовсе был дурак…»

Оставим лукавую неопределенность «прописки» (то ли на небе, то ли на земле), но почему сразу — дурак?

Да потому, что в тылу у «дурака» всегда — брат, могучий умница, который прикроет в случае чего…

А если «случай чего» как раз и таит загадку русской реальности, что оборачивается «и так и сяк»? «Так» — как восприняли сказку миллионы читателей. И «сяк» — как воспринял отвергший ее неистовый Виссарион?

«Было время, когда наши поэты, даровитые и бездарные, лезли из кожи вон, чтобы попасть в классики, и из сил выбивались украшать природу искусством; употребить какое-нибудь простонародное слово или выражение, а тем более заимствовать сюжет сочинения из народной жизни, не исказив его пошлым облагорожением, значило потерять навеки славу хорошего писателя. Теперь другое время; теперь все хотят быть народными; ищут с жадностию всего грязного, сального и дегтярного; доходят до того, что презирают здравый смысл, и все это во имя народности…»

Прозрачная параллель с Далем выводит Ершова на совершенно невообразимый уровень — не по масштабу (тут резонанс сравним), а по существу вклада. «Толковый» словарь Даля и «бестолковая» сказка Ершова — в разных краях словесности. Но — одной словесности и одной реальности.

Но Белинский не хочет всматриваться:

«…О сказке г. Ершова — нечего и говорить. Она написана очень не дурными стихами, но, по вышеизложенным причинам, не имеет не только никакого художественного достоинства, но даже и достоинства забавного фарса. Говорят, что г. Ершов молодой человек с талантом; не думаю, ибо истинный талант начинает не с попыток и подделок, а с созданий, часто нелепых и чудовищных, но всегда пламенных и, в особенности, свободных от всякой стеснительной системы или заранее предположенной цели…»

Ничего не навевает?

Ломоносов и Тредиаковский учтиво полемизировали, отдав все срамное на откуп бесстыдному Баркову. «Другое время» с поисками сального и дегтярного — это уже времена Белинского. И сейчас — не оно ли вновь наступило? Когда на месте героики упоенно развлекается самозабвенная попса?

Может, умопомрачительную смену российских эпох чует и отвергает неистовый критик? Да он ли один? Не это ли чует Кольцов при мысли о том, что богатырская голова русского исполина может скатиться с плеч от соломинки (в три дня! — причитает Розанов в Октябрьские дни… В три дня, — причитаем и мы, провожая в небытие канувший Советский Союз).

Два горбика, меж которыми держится на своем коньке умный русский «дурак», — не тот же ли образ неизбывной «сдвоенности»? Не тут ли — тайна зоркости сибирского студиозуса, попавшего в столичную реальность и учуявшего эту реальность с такой ирреальной стороны, которую Белинский знать не хочет и со страхом отвергает?

Откуда страх-то?

А — «чтобы не было содому, ни давёжа, ни погрому, и чтобы никой урод не обманывал народ!»

Ведь урод — тот, что возлежит в столице, — не кто иной, как царь-батюшка…

Вот только столица та — игрушечная, не в центре мироздания, а тут, «недалёко от села»; мироздание — море-окиян, не всамделишный; в нем поперек пути лежит родная страна под названием «Рыба-кит», вся истыканная, изрытая, зачем-то проглотившая кучу соседей, попутно и для нее надо бы выпросить прощения у судьбы. Но цель куда как попроще, очередная услуга царю, который дурит не хуже нашего героя.

НЕИЗБЫВНЫЙ АБСУРД ПРОСВЕЧИВАЕТ СКВОЗЬ СКАЧКУ БЫТИЯ
Сев на своего Конька, герой добывает царю девицу; девица оказывается тощей дурнушкой (тьфу! Не за что ухватиться!); однако для успешного сватовства ищут знатока («Ерша-гуляку» — в этом имени Ершов особенно трогателен); сводят царя и невесту (авось потолстеет!), и тут очередной абсурд: ей — пятнадцать, она за царя-старика идти не хочет; однако «бочки с фряжским» делают свое дело: напившийся народ дерет глотки, поздравляя царя с законным браком…

Что имеет повествователь с этого дуроломства? Да ни капли! «По усам бежало, в рот не попало». Неизбывный абсурд просвечивает сквозь скачку бытия, требующего изумительно прозорливой дурости от седока. Который уже почти два века все седлает, седлает Конька для бесконечных подвигов.

Ссылка по теме:
Оригинал статьи «Оседлавший Конька» — журнал «Родина» № 315 (3)

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ