Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.
о книге Активист партии здравого смысла… Воспоминания об Александре Агееве

Александр Агеев. «Интеллигент, агностик, либерал…»

5 августа 2017 года мог бы исполниться 61 год одному из самых ярких деятелей русской литературы рубежа веков — критику и филологу Александру Агееву (1956—2008)

Текст: ГодЛитературы.РФ
Фото Александра Агеева предоставлены Сергеем Агеевым

Людям, живущим на сломе эпох, всегда трудно. А Александр Агеев в течение десяти лет, с 1991 по 2001 год, заведовавший отделом публицистики журнала «Знамя», не просто жил на сломе, он зафиксировал его в названии своей единственной (не считая юношеских стихов) книги: «Газета, глянец, интернет», — обозначив тем самым момент перехода из одной среды, среды покойной (во всех смыслах) традиционной литературной критики в бурные (но мелкие) воды коммерческой колумнистики и в пугающий своей тотальной открытостью виртуальный мир.
В прошлом году, к шестидесятилетию Александра Агеева, его друзья выпустили книгу в память о нем.
Мы попросили поделиться впечатлениями о книге — и воспоминаниями об Агееве — другого острого критика и многоликого писателя, Романа Арбитмана.

Роман Арбитман

О книге «Активист партии здравого смысла…» Воспоминания об Александре Агееве (Иваново, Издатель Ольга Епишева, 2016).

книге Активист партии здравого смысла… Воспоминания об Александре АгеевеЧерный целлофанированный переплет, похожий на мраморную плиту. Маленький черно-белый портрет на нем. Тираж 500 экземпляров. 300 страниц. Из них первые 60 — фрагменты автобиографических заметок, в разные годы и по разным поводам (или без) написанных Александром Агеевым. Всё остальное — о нем: родители, друзья, однокурсники, коллеги. Страницы из дневников, заметки, рецензии, некрологи. На две трети сборник состоит из мемуарных публикаций, так что будет справедливо, если и я начну с воспоминаний.

Я, саратовец, тоже был знаком с Александром Агеевым, но в отличие от авторов этой книги, ивановцев и москвичей, шапочно. Сперва я узнал Агеева заочно: в конце 80-х он много печатался в саратовской «Волге», автором которой был и я. В 90-е мы оба состояли в ныне упраздненной Академии Российской Современной Словесности (АРС’С), которая была, по сути, протогильдией литературных критиков и в этом качестве присуждала премию имени Аполлона Григорьева. Состав жюри каждый год определялся жребием, и в 1999 году я попал в такую команду, возглавляемую Агеевым. Помню, единственное заседание жюри протекало довольно бурно, однако Александр, руливший нашим птичьим базаром, был самым спокойным и невозмутимым. Пока кипели страсти, он больше наблюдал, говорил мало и только ухмылялся в бороду. О чем он думал в то время и какие выводы для себя делал, я узнал гораздо позже — из 31-го выпуска его саркастического интернет-цикла «Голод» (кроме меня, в той же колонке было упомянуто еще два персонажа — Борис Акунин и Никита Михалков, — и на их фоне выглядел я очень прилично, почти героически). Потом мы еще пару раз общались с Агеевым по телефону, на бегу… и, собственно, всё.

Его ивановские друзья пишут, что в молодости Александр мог быть душой компании. Охотно верю. Но в московский период Агеев, как мне показалось, был уже человеком мрачноватым, не очень компанейским, интравертным, экономным в общении с конкретными визави — в том числе и с теми, кому симпатизировал. Мои поверхностные впечатления отчасти подтверждают авторы этой книги. Здесь, например, его дважды — в воспоминаниях Натальи Дзуцевой и Леонида Таганова — сравнивают со «степным волком» из романа Гессе, то есть с «человеком, который остается одиноким даже среди самых близких людей».

книге Активист партии здравого смысла… Воспоминания об Александре АгеевеПри всей деликатности мемуаристы не скрывают серьезных житейских проблем Агеева и его приступов черной меланхолии, источником которой была тяжелая болезнь, вызванная традиционным российским недугом. Но никто из мемуаристов никогда не замечал, что агеевские беды как-то отражались на качестве текстов, написанных им в то время. Никакой мутности, расслабленности и халтуры, порожденной жалостью к себе. Всё в высшей степени профессионально и ясно — будь то рецензии для «Наблюдателя», статьи для журнала «Профиль» или уже упомянутые колонки из цикла с подзаголовком «Практическая гастроэнтерология чтения» (в нем была глубокая самоирония: жесточайшая диета после операции вынуждала его есть мало и отказываться от всего, что вкусно, и потому голод был отнюдь не метафорическим). Более того! Агеев, воплощенный в газетные, журнальные и интернетовские строчки (они же — добрые дела), кажется и открытым, симпатичным…

Разумеется, благодушия в его текстах нет — не позволяли выбранная профессия и сформировавшееся мировоззрение. В книге есть удивительный для такого рода сборников текст — воспоминания ивановской поэтессы Ларисы Щасной. Публикация выглядит не мемориальной, а скорее, обличительной постфактум.


Поэтесса корит покойного Агеева за то, что он-де, переехав в Москву, «устыдился» родной провинции,


«всего русского, народного, продекларировав отчетливо и бесповоротно свой индивидуализм, либерализм, космополитизм». В финале Лариса Щасная замечает: «…жаль бесконечно — талантливого, яркого, умного, широко образованного, одинокого человека, так много обещавшего, но, возможно, отступившегося от чего-то очень важного на пути к самому себе». Думаю, если бы сам Агеев прочел этот пассаж, то ответил бы словами Чацкого: «Нельзя ли пожалеть об ком-нибудь другом?» Как и все интеллигенты, он не был чужд рефлексии — но до известного предела. При всех сомнениях, пишет Алексей Винокуров,


«глубокая внутренняя несокрушимость в нем, безусловно, была, она транслировалась и во внешнее ощущение».


При жизни Агеев издал только две своих книги: сборничек студенческой лирики (о котором потом предпочитал не вспоминать) и объемный том «Газета, глянец, интернет», куда включил лучшие свои статьи, написанные к 2001 году. Практический опыт «литератора в трех средах» для автора был очень важен. По мнению Анны Кузнецовой, «интеллигент, агностик, либерал, Саша видел воочию, кто и что делает с этой страной и как малозначимо в ней теперь слово — а другого оружия он не признавал». Но именно в литературной сфере регулярная деятельность критика и публициста еще нужна; здесь среда еще подвижна, здесь общественное мнение — со всеми оговорками! — имеет значение. И особенно сейчас.

Агеев

Фото Гульнара Хаматова

В благословенные 90-е расстановка сил на литературном фронте была понятна: тут либералы, тут черносотенцы, а между ними бегающий кривыми зигзагами критик Лев Аннинский, ухитряющийся как-то не очень ссориться с обеими сторонами. На рубеже веков ландшафт изменился. Ядовитый туманчик релятивизма заполз в несильные головы молодой поросли критиков, которые — скуки и личного пиара ради! — повзводно и поротно пошли брататься с литературными приверженцами Сталина, Мао, фюрера и прочих изгоев цивилизованного общества (для успокоения остатков совести упомянутых людоедов стали рядить в милых анфан-териблей). Четкая граница между «можно» и «нельзя» размылась; система внутренних самозапретов, благодаря которым литсообщество до сих пор не превратилось в клубок змей, ослабла. В этой ситуации явственно обозначилась потребность в нормальном, спокойном, уверенном в себе шерифе, умеющем отличать хороших парней от плохих, способном раздать по зубам, кому надо, пальнуть в воздух для острастки и привести ошизевший балаган в чувство.


Агеев умел читать и объяснять прочитанное — без осторожных экивоков.


«…Интересно откликаться, — писал он в предисловии к первому разделу своей книги, — причем не холодными заключениями «эксперта» (в эту роль все равно впадаешь, когда функционируешь как «литературный критик»), а живой реакцией современника — непосредственной, отнюдь не всегда «политкорректной», пристрастной, поскольку смотрю я, в отличие от «эксперта», не извне, а изнутри процесса…»

Статьи Агеева — даже небольшие заметки —0 были, прежде всего, хорошей литературой. Содержание определяло форму высказывания критика: недаром Наталья Дзуцева пишет о его «отвращении ко всякого рода пафосу, высоком принципе личностной свободы»; «верная, прицельная по сути мысль» была заострена «разговорно-рискованной, насмешливо-иронической, порой агрессивной интонацией».


Агеев вовлекал в круг своего внимания целую пропасть текущих текстов (от свежих романов до статей коллег), каждому давал оценку, не боялся быть резким, расставлял точки над «i»,


противопоставлял тухлому релятивизму заигравшихся мальчиков и девочек нормальный здравый смысл.

Помните самую важную реплику из «Полета над кукушкиным гнездом»? «Я хотя бы попробовал!»


Александр Агеев, в чьем лексиконе ключевым словом являлось «вменяемый», не смог смотреть на пустующую нишу активного игрока на литературном поле и занял ее.


Теперь она свободна. Среди его друзей и коллег, чьи имена можно найти в оглавлении книги «Активист партии здравого смысла…», нет желающих занять эту вакансию. Даже пробовать не пытаются. То ли голодных не осталось, то ли самосохранение сильнее чувства голода.

Просмотры: 130
04.08.2017

Другие материалы проекта ‹В этот день родились›:

Подписка на новости в Все города Подписаться

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ