Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.
премьера оперы "Один день Ивана Денисовича" по Солженицыну

Покой и воля

На Камерной сцене Большого театра состоялась премьера оперы «Один день Ивана Денисовича» по Солженицыну

Текст: Ирина Муравьева
Фото: rg.ru

Свою премьеру на Камерной сцене имени Б. А. Покровского Большой театр посвятил 100-летию Александра Исаевича Солженицына, поставив впервые в Москве оперу Александра Чайковского «Один день Ивана Денисовича». Партитура по солженицынской повести была создана в 2009 году по заказу Георгия Исаакяна и Пермского оперного театра. Мировой премьерой «Ивана Денисовича» в Перми дирижировал Валерий Платонов. Музыкальным руководителем московской постановки стал дирижер и пианист, сын писателя Игнат Солженицын. Постановщик — Георгий Исаакян.

Московский спектакль Исаакяна оказался не похожим, но очень близким его пермскому «Ивану Денисовичу» — тем же ясным, правдивым тоном, той же неторопливостью и внятностью мысли, так точно соответствующими самому характеру героя солженицынского героя. Так же, как и в Перми, в своем новом спектакле режиссер не стал уходить в броский символический метафоризм и наращивать смысловые параллели, а остался на твердой солженицынской почве фактов и реалий — убийственных в своей трагичности. На Камерной сцене на расстоянии буквально вытянутой руки развернулась подробная жизнь лагерного барака с нарами, с политзаключенными в валенках и ушанках, со «шмонами», с баландой. По периметру зала — «вышки» с охраной, санчасть, железнодорожное купе, где студентки беспечно укрывают от преследования сына кулака Тюрина, лагерный санпропускник с прибывающими репрессированными, переодевающимися в безликие ватники и ушанки с нашитыми безымянными номерами заключенных. Номер Ивана Денисовича «Щ-854». В центре сцены — лагерные ворота: врата «ада», за которыми открываются белые мертвенные снега и тесные строительные мостки с понуро движущимися колоннами заключенных, строителей Соцгородка (сценография Алексея Вотякова).

Музыка Александра Чайковского задает мерный ритм этого повседневного ада, ужас его ординарности и бесконечности: двигаясь «по кругу» и возвращаясь к однообразному «капающему» звуку синтезатора, к бесстрастному тембру электронной арфы. «Народность» иллюстрируются вихрем молдовеняски, наигрышами баяна и тремоло домры, включенных в симфонический состав. Для камерного московского спектакля композитор сделал новую редакцию партитуры, сократив состав струнных и перкуссии, но у Игната Солженицына оркестр звучит крупно и даже более плотно, чем в первоначальной пермской версии. Дирижер вывел на первый план линии партитуры, ведущие к Шостаковичу, к его обжигающему трагизму симфоний и антракту из «Леди Макбет Мценского уезда». Не только вход во второе действие «Ивана Денисовича», где заключенные «строят» Соцгородок под абсурдистскую скороговорку хора: «шлакоблоков, шлакоблоков, шлакоблоков», но и другие эпизоды звучат в гротескно-трагической оптике Шостаковича: с тяжелыми, свинцовыми накатами крещендо, поднимающимися к оглушительной звучности, с экспрессивными монологами струнных и трубы, ерническими pizzicato и жесткими, колючими рельефами фразировки. Из сложной ткани оркестрового тутти дирижер вытягивает и все аллюзии на «народные драмы» Мусоргского, на «Ивана Грозного» Прокофьева, намеренно включенных Чайковским в партитуру, и полифонические баховские фактуры, и православные духовные мотивы.

Чайковский и Исаакян, как авторы либретто, разбили оперу на 16 эпиздов с чеканными названиями: «Рельс. Подъем», «В санчасти», «Шмон», «Жена Шухова», «Работа», «Снова в бараке», разворачивающимися, как кадры кино. Солженицынское слово сохранилось не только в либретто, но и транслируется в электронной строке. А лагерный лексикон «Ивана Денисовича» обрел формат бойкой переклички женского и мужского хоров («Лагерный словарь»): БУР — барак усиленного режима, Вертухай — надзиратель, Кэ-Вэ-Че — культурно-воспитательная часть, Кондей — карцер и т. д. Самое сложное в таком «аутентичном» материале — не сфальшивить, не пережать в трагизме, не увлечься «игрой» в типажи. Фальши в спектакле не случилось. Артисты «Покровского» были абсолютно естественны в солженицынском мире «дня»: не только из жизни Ивана Денисовича, но и каждого заключенного, мерно раскачивавшегося посреди снегов в понурой лагерной колонне. У Исаакяна этот страшный мир, обезличенный номерами, звучит, подобно экспрессивным филоновским полотнам, многоголосием: резким женским тембром Татарина (Виктория Преображенская), простодушным щебетом нарядных студенток (Ирина Хрулева, Александра Наношкина, Анна Семенюк), одна из которых попадет в лагерный «ад», эстетскими беседами Цезаря (Алексей Мочалов) с Х-123 (Андрей Цветков-Толбин) об Эйзенштейне и Завадском, душеспасительными речами баптиста Алешки (Михаил Яненко). Иван Денисович (Захар Ковалев) проходит свой предназначенный путь в этом мире, жестоком и человечном одновременно, достигая той силы души, когда каждый прожитый день воспринимается им как счастье. «Почти счастливый день!» — поет Шухов в финале под разрастающийся апофеозом ликующий звук оркестра. Но музыка возвращает к лагерному рефрену — тихому мерному «маятнику» арфы, бесстрастной «капели» времени, пульсу памяти. Перед Иваном Денисовичем распахиваются адские врата, открывая снежную сугробную вечность, покой и волю.

Оригинал статьи: «Российская газета»  —  09.12.2018

10.12.2018

Просмотры: 0

Другие материалы проекта ‹Солженицын. 100 лет›:

Подписка на новости в Все города Подписаться

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ