22.07.2020
Конкурс "Лето любви… по Фаренгейту"

Агнец, или Растительная овца

Публикуем работы, пришедшие на конкурс фантастического рассказа «Лето любви… по Фаренгейту»

Фантастический рассказ. Агнец, или Растительная овца
Фантастический рассказ. Агнец, или Растительная овца

Текст: Юна Летц

Фото: pixabay.com

АГНЕЦ, ИЛИ РАСТИТЕЛЬНАЯ ОВЦА

(Орфография и пунктуация авторские)

…Все было хорошо, пока он не начинал чувствовать, что его выбрасывает в ту незнакомую степь, где нет ни одного близкого человека и ни одного явления, которое можно было бы принять за праздник, и нет способности двигаться. Когда он из светящегося дерева леукадендрон переходил неминуемым образом в растительную овцу, это был другой человек, и не человек вовсе, но такое образование. Он висел на своей растительной пуповине, соединенный с тем, что не мог изучить, потому что ел это. Собрав силы на то, чтобы поднять голову, он видел, что вокруг серое уныние, которое никак не перекрасить интерпретацией – это пустырь, страшный и совершенно непригодный для осмысления. И он висел, и он чувствовал, как в нем вздувается вата, как он шерстится от возмущения, что его, такое благородное серебряное дерево, заставляют висеть в ограниченных условиях без должной причины. И он висел там, надутый как растительная овца, и иногда смотрел по сторонам, ожидая, что вот-вот его придут спасать, а потом наступала ночь, и он засыпал. А когда просыпался…

Он снова оказывался в том же доме и шел на работу на кухню, и включал zoom, и начинал общение с людьми в виде прямоугольников. И у него не было возможности встать, он сидел весь день на этом стуле, как приросший, и поднимал престиж компании.

– Тошно.

Главное, не сказать вслух.

---------

...Все начинается с растительных овец, потому что столько лет они не давали ему покоя. Эти мешки с завитушками являлись к нему в любое время суток, катились из своих овечьих миров прямо к нему в голову. Они томили его своим недовидом, сколько приятных разговоров было испорчено из-за этих овец. Он так мечтал о них написать, что это просачивалась во все его дела, что бы он ни делал, там непременно показывалась шерсть. Овцы заглядывали в названия его отчетов, они попадали к нему в стол в виде отдельных записей, пучки их шерсти были в переписке с друзьями и поздравительных открытках – как можно было это вынести? Но что было делать: ни один журнал не хотел статью о растительных овцах, никому это было не нужно. «Да уйдите вы уже из меня, наглые и вовсе не существующие мешки!» – так он кричал и бегал из угла в угол. «Хватит уже, надоели, шли бы в свое растительно-животное царство…. Отцепись, отцепись овца!»

Но они оставались, как наваждение, сидели с глазами, полными недосмысла и жаждали – только представьте себе, эти вымышленные создания, эти эфемерные животные – жаждали быть написанными! И что они о себе возомнили. Пухлые, нелепые, растительные и вовсе абстрактные!

Гобелену и так было несладко. Он тогда работал агентом коммерческого толка, и так ясно угасал на работе – но это был в некотором роде план: угаснуть, чтобы перестать различать контуры этой несправедливости, которая наехала на него как трактор с каменными колесами. Он хотел писать книги, ходить по музеям, посиживать в парках с альбомом искусств, но вместо этого он продавал очки, невероятно космические, но больше в плане цены. Пара таких очков могла бы полгода кормить небольшую семью в провинции, но в этом мире все разделено по уму, логику которого постигнуть непросто, и Гоби должен был влюбиться в эти очки как в собственную историю, и он, конечно, влюбился, потому что очки из титана – самая незаменимая вещь в природе. Неясно, как вы до сих пор без них обходитесь, наверняка, это какая-то ошибка или просто недоразумение. В это он верил, а вот в то, что однажды сможет написать про растительных овец и текст опубликуют, уже не очень.

Отчего, вы спросите, у него было такое странное имя – Гобелен? От впечатлительности. Во времена дорабовладельческой неги, когда за тексты еще платили, и он мог иногда читать – не только этикетки на стиральном порошке, но и книги, он взял себе этот псевдоним, оказавшись под большим вдохновением от истории жизни художника Ильяма Гобелепса, который с равной харизмой издавал книги и пледы для стульев с узорами из манускриптов (в итоге получался арт-объект, творческое заявление).

Гобелен был бы хорошим негром, судя по имени, но ирония в том, что не было никакой «бы», он был в рабской зависимости от работы, которая подразумевала животный труд, который мог совершать любой, даже не приходя в сознание.

Чтобы перейти от состояния темнокожести в состояние белой пушистости, потребовалось огромное число дней, которые он терпеть не мог за их одинаковость, во все эти дни он боролся с нелюбимым делом, и это дело все больше разрасталось, казалось, работа съест его, и ничего не останется. Так, постепенно из негра, который работал и жаловался, он превратился в смиренный цветок под названием vegetable lamb, который стоял на своей пуповине и ел то, что было в зоне доступа. Сил ему хватало только на то, чтобы справляться с нелюбимой работой, а потом выходить из этого неправильного состояния, чаще всего при помощи алкоголя.

Но потом он перестал пить и попробовал стать просветленным. Как-то он начитался духовных постов, и ему вдруг открылось, что люди прекрасны. Он выходил на балкон, смотрел и видел, что раньше это была масса, гогли, но вдруг из этой массы начали высовываться люди, и у каждого оказалось какое-то умение, и все были такие хорошие. Год или два он пребывал в полной эйфории, видя торжество гуманизма и развитие человечества, но потом в какой-то момент его вытошнило, и он вернулся в свое обычное состояние.

Каждый день, покорно как раб, он вставал и шел на свой стул, на котором происходила медленная казнь. Гобелен хотел писать, но занимался маркетингом. Он жаждал метафор, но получал отчеты о продажах. И день за днем снова и снова – серое-серое пространство жизни. Он висел на своей растительной пуповине и не мог сойти.

--------

А потом началась пандемия, и его уволили. Он подумал, что сейчас умрет, перестанет жизнь, потому что ему надо было платить за квартиру и покупать еду, а помощи никакой не предвиделось. Он пробовал искать работу, но это не помогло. И тогда он подошел к кошельку и посчитал деньги. Он сможет продержаться две, а то и три недели. Он сможет написать рассказ! Про растительную овцу! Он сел и написал.

И когда это случилось, он вдруг встал и пошел. Ох ходил по комнате на двух ногах, как совершенно свободный человек. Он был не рабом, но был вселенной, миром, который встал и пошел, чтобы освятить тайны и показать другим, что человек – это сила, что он может выломаться из судьбы, выбраться из овечьей сущности, восстать против правил и жить, жить, жить.

– Я выбрался, выбрался!

Он сидел перед ноутбуком и смеялся. Холодильник был пуст. Улицы были пусты. Но зато он был наполнен.

Он закрыл глаза и представил, что он агнец, но только божественный. Он представил, как он бежит по лугу, и люди видят его и смеются, а кто-то даже потрогал рукой – ребенок, и волоски на его шерсти звенели, и ребенок смеялся. Он бежал и бежал, пока не взошел на холм, и потом на гору. И он встал там и смотрел вверх, и говорил: «Папа, ты хотел забрать меня в жертву во имя всех художников, чтобы люди увидели, что прямо сейчас убивают писателей, убивают всех, кто хотел бы работать со смыслом, – и вот я пришел. Ты можешь убить меня совсем, а можешь взять меня в свои деятели, позволить мне действовать от твоего имени». И большой кудрявый Отец-баран сказал: «Ты так мне доверился, что я дарю тебе мир, где писатели смогут работать писателями, где будет жизнь для людей с талантом, а не просто выживание. За твою смелость я дарю тебе свободу – пиши. Вся эта пандемия была для того, чтобы вернуть людей к главному, к тому, что нет ничего дороже смысла. И смыслы гораздо важнее людей. Иди, сын мой, ты можешь действовать от моего имени».

…И Гобелен открыл глаза и понял, что он не хочет есть. А спать может прямо на улице, ведь сейчас лето. Он поставил копыта на клавиши ноутбука – и это опять были руки. Буква за буквой он обретал человеческий облик. Пока наконец целиком не стал тем, кем всегда хотел быть.

--------

…Эта легенда, вероятно, пришла в Западную Азию и Восточную Европу из Индии, а древние греки с радостью сделали этот миф более поэтическим. В трудах греческого историка Геродота хлопковая обивка корсета, присланного из Египта, упомянута как «шерсть деревьев». В древних еврейских текстах, средневековой литературе и поэзии, философии и научных размышлениях эпохи Возрождения – всюду появляется это знаменитое овцевидное растение: Borametz – скифский агнец, животное-дерево, миф на стебле, он же – символ. Позже его будут трактовать как сообщение о жрецах, подвешенных в невозможности действовать. Как призыв для человечества – оглянуться и увидеть облака овец, то есть людей, которые не могут стать теми, кем им они родились.

Если вернуть писателей и художников к делу, мир станет более здоровым. Правильно я говорю, Пап?

--------

«Да».

Твой Б.

--------

Гобелен держал гонорар за рассказ в руке и глядел в окно с улыбкой, похожей на благоговение. Деревья были зелеными и сильными. Улица была полная людей.

P.S. Напоминаем, что участникам конкурса необходимо заполнить форму с личными данными, которую можно найти здесь.

Публикация рассказа на сайте не означает, что он вошел в шорт-лист.