Текст: Борис Кутенков
1. Елена Жамбалова. «И вдруг обретаешь силу. И сила твоя огромна…»
- Prosodia, 14 августа 2025
***
- И вдруг обретаешь силу. И сила твоя огромна,
- Как будто не сердце вовсе, а птица о рёбра в кровь.
- Как будто стада по склонам несутся угрозой тёмной,
- И рвут, и терзают в клочья и ненависть, и любовь.
- И профиль твой андалусский, и голос, и взгляд холодный —
- Все словно уже когда-то, и даже с тобой, и здесь.
- Ах, норов монголо-русский, родимый и чужеродный!
- И кровь твоя забунтует, хмельная, дурная смесь
- Религий, мировоззрений, скуластых и желтовласых,
- Открытых — хоть рви рубаху, и сдержанных степняков.
- И всё это так пугает, но все это так прекрасно,
- Чертою, средоточеньем границ, языков, веков
- Стоишь под открытым небом, и небо тебя целует,
- И небо тебя прощает, и Слово кладёт в уста.
- Пусть счастьем и наказаньем тебе это в жизни будет.
- А ты, чтоб не чуять боли, молись и считай до ста.
Стихотворение из посмертно опубликованной подборки бурятской поэтессы, лауреата премии «Лицей»; Жамбалова трагически ушла из жизни летом 2025 года. Голос Елены Жамбаловой — один из самых непосредственных в современной русской поэзии и, наверное, может быть осмыслен в категориях «новой наивности» (определение Валерия Горюнова по отношению к ряду молодых поэтов — Стаса Мокина, Алисы Вересовой и пр., достигающих кристальной чистоты голоса в нынешней литературной ситуации). Когда-то Евгений Никитин писал в предисловии к подборке Жамбаловой о «сбрасывании культурных доспехов» — но кажется, что никаких «доспехов» и не было, она всегда писала так: этой эмоцией, «родимой и чужеродной», разрывающими антиномиями, естественными, не форсированными эмоциональными колебаниями.polutona.ru
2. Олег Дозморов. «Романтики, поэты, жизнелюбцы…»
- «Знамя», № 10, 2025
* * *
- Романтики, поэты, жизнелюбцы —
- в очах сиянье, волосы как нимб.
- Пока искал пилу и плоскогубцы,
- припомнил юность, мертвецов, Олимп.
- Зачем пила? Отрезать доску ровно.
- А плоскогубцы? Вытащить кривой —
- спокойно, по возможности бескровно —
- засевший гвоздь. Ну вот, теперь не вой.
«Фирменное» для Дозморова сочетание разнородных пластов речи — символистский пафос и вещная конкретика — в этом стихотворении приобретает особую окраску, которую с большой долей условности можно назвать учительской (и самоучительской). «Юность, мертвецов, Олимп» произносится с несколько даже эйджистски-ироничной интонацией — обращённой и к себе прежнему, и к молодым поэтам с их романтизмом, и в принципе к трезвости и горечи деромантизации (это всё лейтмотивы последних книг Олега Дозморова — срастающиеся в один сплошной мотив). Олимпийское спокойствие второго катрена на фоне намеренно патетичного «Олимпа» первого становится ослепительным — преподнося и нам какой-то урок без дидактического пафоса, выходя в область этики. Напоминая, возможно, о гениальном ушедшем собрате Дозморова — стихам о котором полностью посвящён его недавний сборник «Тень друга».
3. Надя Делаланд. «в небесном воздухе воды плывущая луна…»
- Prosodia, 3 июня 2025
***
- в небесном воздухе воды плывущая луна
- танцующая ветка нет взрывается и вот
- новорождённая весна
- весна и зелена
- дрожит от холода и на
- и на глазах растёт
- спина влажна ещё и шерсть не вылизана а
- её глаза пока слепы её слова слабы
- слова слепы глаза слабы её спина влажна
- она пытается взойти она решила быть
- и в этой хрупкости её звереющая мощь
- и в этой нежности смотри как яростно горит
- блестящий дождь чего ты ждёшь освобождённый дождь
- ты не идешь ты не идёшь она не говорит
- все что сейчас она молчит гудит в её стволах
- ворочается под землёй и шевелит травой
- мычит мяукает свистит щебечет умерла
- нет никогда не умерла всегда была живой
- всё это синее вверху куда ныряет взгляд
- захватывает и несёт и если не успеть
- то и сама начнёшься тут пока не говорят
- дотронешься да до неё и нет не сможешь спеть
В стихотворении Нади Делаланд, как свойственно ей, мощный суггестивный поток — в начале словно запутывающий невнятной субъектностью («ветка», «весна», «луна»), чтобы потом освободить речь от субъекта, оставить нас уже наедине с самим местоимением и самим потоком. Речь в этой точке освобождения создаёт образ колдовской местоименной сущности — весенний, льющийся и смывающий дождь, очеловеченный тем голосом, что за кадром подталкивает к какому-то важному решению («смотри», «чего ты ждёшь»). Удивительное колдовство и волшебство.
4. Николай Васильев. «ноздри полей воспламеняет трава…»
- «Лиterraтура», 1 февраля 2025
- ноздри полей воспламеняет трава,
- лезвие облака мраморной солью жжёт,
- нет у грозы заземлённого естества,
- всё здесь ребёнка ждёт
- ветер смутит весну:
- ладан цветёт?
- или на горизонте дымятся его пути?
- (май, поклонясь, развяжет бикфордов шнур
- на обуви лета, выпускника пустынь)
- в россыпях птичьих парашютист Толстой
- бродит, разбившись, немыслимою тропой
- в сердце моём, в его нерушимой кладке
- зиждущая взрывчатка
Текст Николая Васильева лишён «заземлённого естества» — а вернее, этим естеством становится именно смещение привычного центра: облако предельно утрачивает связь с общепоэтическим клише, будучи связано с лезвием; парашютист «бродит, разбившись», а взрывчатое вещество сердца — зиждущее и созидательное. Всё это как раз, возможно, сводится к центральной строке — «всё здесь ребёнка ждёт», к образу неизвестности и меняющему этот мир «немыслимому» сдвигу. Присутствие Толстого (какого, кстати?) здесь загадочно — но если предположить, что речь идёт о «поздних» метаниях Льва Николаевича, то и метафора «разбитости» оборачивается новым смыслом — побег из Ясной Поляны, смута душевных потрясений как питательный источник нового творчества.
5. Алексей Черников. «Игрушки»
- «журнал на коленке», 7 декабря 2025
ИГРУШКИ
- Ты моргнул — и комната другая:
- дождь пошёл — внутри, а не снаружи.
- Ванна набирается до края.
- Слышно огнестрельное оружие.
- И кругами на воде, нечётко
- детство проступает. И опять
- настоящим пистолет-трещотка
- станет, если вздумаешь стрелять.
- Мишке надоело притворяться
- неживым. Сломалась пирамидка.
- У солдатиков глаза искрятся.
- (У тебя последняя попытка
- к бегству: на курок положен палец,
- «тра-та-та» — и остановлен страх.)
- Кубики рассыпались. Остались
- мячики кровавые в глазах.
- В зеркале сгущается пространство —
- и летит, мелькая, как в воронку,
- мир игрушек, жуткая пластмасса.
- Всё исчезло. Чем играть ребёнку?
- «Мама!» — говорит твоя невеста —
- кукла. И качает головой.
- Кто сказал, что ей неинтересно
- было бы теперь играть тобой?
- Обнялись, стащил с неё обноски —
- как в теплице детства, чёрной розой
- стыд и ужас распустились в мозге.
- Ничего. Моргнёшь — и станешь взрослый.
- Кто тут настоящий? Кто — игрушка?
- Комната сужается. В просвет
- зазеркальный старая подружка
- тянет мне оживший пистолет.
Одно из сильнейших стихотворений этой подборки. Страшная сказка с размытой фабулой, где всё происходит одновременно: сюжет детства — и неигрушечные «выстрелы» взрослой жизни. Возникает ещё что-то, не вполне сводимое к последовательному сюжету, остающееся в плоскости авторской недоговорённости: «впрочем, благодаря таким тёмным углам здание поэзии и обретает осмысленность», как выразился по схожему поводу Леонид Костюков.
6. Дарья Ривер. «По коже моей бесприютной — и реки, и время…»
- «Лиterraтура», 1 ноября 2025
* * *
- По коже моей бесприютной — и реки, и время.
- Ловись же, форель золотая: тебя я не трону.
- Здесь Дикс, озираясь, замыслил шедевр похоронный,
- Здесь Божия Матерь оставила каменный гребень.
- Здесь — Иова плач, только голову — в чьи бы ладони?
- У края, у Ладоги — дед неусыпный, Успенский.
- С нас лето за летом смывали иконы да фрески,
- Но кожа, доныне терпя, не горит и не тонет.
- Здесь — чучело, пугало, ярмарка, святки и чудо.
- Ловись же, форель, из-под сердца, отваливай камень.
- Кто ночью побудет моими большими руками?
- О чадо — любимое, но бездыханное — чадо,
- О счастье по горло. Ни вздоха, ни света, ни тени.
- Лежу и смеюсь без стыда, ибо слëзы иссякли.
- Ждала зимородка, но здесь — только филин и зяблик,
- И дым от земли в небо чëрное тянет-потянет.
- Червонные реки, где мама меня искупала,
- Как только за нами захлопнулись двери роддома,
- Но стала с годами я ветхим и ржавым Адамом,
- Блудила с отцом — и полжизни грехи искупала.
- Заместо креста на могиле — сухой подорожник,
- И музыка боли цветёт на заре с криком: «Действуй!»
- В меня по зиме заверните чужого младенца.
- Форель золотая на блюде — до дрожи, до дрожи.
В стихах Дарьи Ривер — утраченное поэзией шаманство. Что держит эту бешено талантливую — по-губановски — речь, состоящую, кажется, из сплошных энергичных выдохов, из выхлопов напирающей энергии, из фрагментов «смысла»? Что не даёт ей остаться одним лишь напором «талантливости»? Особого рода дисциплина, неявная, нанизанная на стержень авторского визионерства.
7. Елена Перминова. «Нефтекачка»
- «полутона», 2 сентября 2025
НЕФТЕКАЧКА
- уевшись вусмерть листьями розали
- мы в обморок как внутрь себя упали
- а тут — овраг глухой слоистое болото
- и па́хнет чудищем не то чтобы охото
- его будить и зреть такую древность
- но исподволь бурлит во мне надменность
- ну ты скажи всамделишная жуть
- нам как теперь отсюда упорхнуть
- тут есть второе дно провал в адище
- мы что-то серединное дружище
- мы в скважине в забое в лисьей норке
- под нами ядра планетарные и мга
- гудит в мозгу и режет перепонки
- и почему-то хочется в туда
- в девятый выпускной июньский класс
- там всё про всё решается за нас
- там я тяну билетика скрижаль
- как добывалась нефть как закалялась сталь
Лирический субъект Елены Перминовой находится в «серединной» точке, откуда не спеша и раздумывая оглядывает три пространства — и нынешнее ощущаемое собой положение, и «второе дно, провал, адище», и универсум детской ностальгии. Весь этот аналитизм раздумчивого зависания придаёт стихотворению особую прелесть, чуть иронично приглашает читателя к осматриванию «трёх коней» и экзистенциальному выбору. Интересно наблюдать и не столь явные приёмы концентрации смысла: образ «в туда» благодаря предлогу сразу трансформирует воспоминание о «девятом выпускном июньском классе», обрамляет его потусторонней силой. В финале семантизируется упоминание изучаемого в школе литературного произведения, что по-новому позволяет увидеть метафоры «школы» и «второго дна», своеобразной воспитательной буровой скважины в этой точке координат. В общем, кайф, а не работа с интертекстом, — именно такая, которую особенно хочется видеть в концовке стихотворения.
8. Александр Коргулев. «и вот качнувшись в сторону одну…»
- «Лиterraтура», 30 сентября 2025
* * *
- и вот качнувшись в сторону одну
- где жёлтый свет залил подрамник
- где был огнём твоим отравлен
- где плавал плавал и тонул
- жизнь начиналась как подарок
- и ткань скрипела на зубах
- пиши меня мой золотой коперник
- тяни меня мой павший лист
- я этой жизни не соперник
- но жизнь прошу меня коснись
- как музыка в окне
- как свет дорожных фонарей
- где чистый холод мрак залил
- и пусто в операционной
- частицы расцветали как пионы
- метались искры что есть сил
- и было видно без конца
- любовь и наготу отца
Стихотворение Александра Коргулева — о сплошном протекании жизни, где «операционная» рифмуется с «пионами», любовь отца — очевидно, и земного, и небесного, — с его же наготой (отсылая к библейской легенде), и всё — зримое колебание, вызов и движение, сходство диалектических противоположностей, императив и просьба о боли принятия: «пиши меня мой золотой коперник / тяни меня мой павший лист».
9. Стас Мокин. «всё истончилось сильно: только бы не пропасть…»
- «Урал», 2025, № 3
- всё истончилось сильно: только бы не пропасть
- вижу: дрожит осина. слышу: дрожит осина
- но отчего так низко вдруг захотелось пасть
- пасти бывают разные: пасти собак и львов
- бешеные и ревущие — смертенесущие
- маленькие и большие — это я не о том
- вот и на улицу ночью
- женщина в одиночку
- вышла гулять с котом
- что же такое стало: мудро или темно
- некого до вокзала сопроводить. в кино
- больше уж и не скажут: вот и билетов нет
- а это летит голубка
- а это летит голубка
- это летит голубка
- ко мне
Текст Стаса Мокина строится на последовательном приёме самозаговаривания, отвлекая от главного («это я не о том», резкий перескок в омонимию слова «пасть» от едва нащупанного сюжета падения, поданного полунамёком). Что-то в этом есть от ахматовской потаённости — «Я очень спокойная. Только не надо / Со мною о нём говорить». Прорывающаяся нота одиночества, смена монтажных планов повествования — всё это скорее вовлекает, позволяет застать лирического героя в определённой эмоциональной точке, чем дешифровать сюжет происходящего. В стихотворении находят себя и признаки «новой наивности», ассоциируемые со стилем Стаса Мокина, — «некого до вокзала проводить», другие беззащитные авторские признания, отчётливо маркирующие его голос в современной поэзии.
10. Вася Чернышёв. «однако за время пути…»
- «полутона», 30 декабря 2025
***
- однако за время пути
- собака могла подрасти.
- и дети могли подрасти,
- и в институты пойти,
- и сами детей завести.
- и улицу нашу снести
- успели за время пути.
- a ты обещал к десяти.
- так получилось, прости.
Стихи Васи Чернышева представляются явлением в целом; все они связаны лейтмотивным биографическим сюжетом, продолжают друг друга; на память приходят слова Лидии Гинзбург о необходимости восприятия Блока как целокупной системы. Поэтому удача конкретного текста здесь весьма зыбкое понятие; в случае с выбранным простота стилистики трогает так, как может трогать лишь автологическая речь («Больно — поэтому без метафор», по Татьяне Бек), отметим и тонкую работу с расхожей цитатой, но явно этим дело не ограничивается. Пожалуй, главное в стилистике Чернышёва — абсолютная естественность, работающая, конечно, на минус-приёме свободы от литературной условности. Где кончается эта «естественность» и начинается порождённая ей литература, а где простота остаётся в границах самой себя, нужно рассматривать отдельно в каждом случае. Но из авторов, близких всё к той же «новой наивности», Чернышёв кажется наиболее органичным и наименее «знающим» о своём приёме — он у него на границах речи и неотделим от высказывания языка.