Текст: ГодЛитературы.РФ
«Голем» — мистический роман Густава Майринка, принесший автору мировую славу. Средневековая история о глиняном истукане, оживленном раввином-кабалистом, погружает читателя в атмосферу старой Праги, балансирующую на грани реальности и сна. Оценить великую легенду теперь можно в новом издании Metamorphoses, оформленном художницей Соней Ланкиной — книжного иллюстратора и аниматора. В работе над «Големом» она объединила эстетику начала XX века, ар-деко и еврейскую символику с современным графическим стилем. Ее визуальное решение балансирует между театральной плакатностью и реализмом, передавая дух старой Праги.
С согласия издательства Metamorphoses представляем отрывки романа с графикой Сони Ланкиной из нового издания.
Густав Майринк «Голем»
- Перевод Давида Выгодского, иллюстратор Соня Ланкина.
- Изд."Metamorphoses", 2026
- 16+
II. ДЕНЬ
Я стоял в темном дворе и сквозь красную арку ворот видел на противоположной стороне узкой и грязной улицы старьевщика-еврея, прислонившегося к лавчонке, увешанной старым железным хламом, сломанными инструментами, ржавыми стременами и коньками, равно как и множеством других отслуживших вещей.
Эта картина заключала в себе мучительное однообразие ежедневных впечатлений, врывающихся, как уличные торговцы, через порог нашего восприятия, и не возбуждала во мне ни любопытства, ни удивления.
Я сознавал, что в этой обстановке я уже давно дома.
Но и это сознание не возбудило во мне глубоких чувств, хотя шло вразрез с тем, что я так недавно пережил, и с тем, каким образом я дошел до настоящего состояния.
Я, должно быть, когда-то слышал или читал странное сравнение камня с кусочком сала. Оно пришло мне на ум в то время, когда я поднимался к себе в комнату по истоптанным ступенькам и мельком подумал о засаленном и каменном пороге.
Тут я услышал впереди себя чьи-то шаги и, когда я подошел к своей двери, увидел, что это была четырнадцатилетняя Рыжая Розина, дочь старьевщика Аарона Вассертрума.
Я должен был вплотную протиснуться около нее: она стояла спиной к перилам, похотливо откинувшись назад.
Она положила свои грязные руки на железные перила, чтоб держаться, и в тусклом полумраке я заметил ее светящиеся обнаженные руки.
Я уклонился от ее взгляда.
Мне были противны ее навязчивая улыбка и это восковое лицо карусельной лошадки.
У нее, должно быть, рыхлое белое тело, как у тритона, которого я недавно видел в клетке с ящерицами у одного продавца птиц, — так почувствовал я.
Ресницы рыжих противны мне, как кроличьи.
Я взбежал и быстро захлопнул за собою дверь.
Из своего окна я мог наблюдать старьевщика Аарона Вассертрума у его лотка.
Он стоял, прислонившись к выступу темной арки, и стриг себе ногти.
Дочь или племянница ему Рыжая Розина? У него никакого сходства с ней.
Среди еврейских лиц, которые ежедневно попадаются мне на Петушьей улице, я ясно различаю несколько пород; несмотря на близкое родство отдельных индивидуумов, их так же трудно смешать между собой, как масло с водой. Здесь не приходится говорить: «Это — братья», — или: «Это — отец и сын».
Этот принадлежит одной породе, тот — другой. Вот все, что можно прочесть на лицах.
Что же из того, если бы Розина была похожа на старьевщика.
Эти породы питают друг к другу тайное отвращение и неприязнь, прорывающиеся даже сквозь стены узкого кровного родства, но они скрывают это от внешнего мира, как опасную тайну.
Ни один не выдает себя, и в этом единодушии все похожи на озлобленных слепцов, что бредут, держась за грязную веревку, кто обеими руками, кто одним пальцем, но все с суеверным ужасом перед бездной, в которую каждый должен упасть, как только исчезнет общая поддержка и люди потеряют друг друга.
Розина — из той породы, рыжий тип которой еще отвратительнее других. Принадлежащие к этой породе мужчины узкогруды, с длинной шеей и выступающим кадыком.
Они, кажется, целиком покрыты веснушками, они несут всю жизнь тяжелые муки. Эти мужчины — и тайно ведут непрерывную и безрезультатную борьбу со своей похотью, в постоянном отвратительном страхе за свое здоровье.
Мне было неясно, почему, собственно, я подумал, что Розина — родственница старьевщика Вассертрума.
Ведь никогда же я не видел ее рядом со стариком, никогда не замечал, чтоб один из них окликнул другого.
Почти всегда они были на нашем дворе или же пробирались по темным уголкам и проходам нашего дома.
Я уверен, что все жильцы моего дома считали ее близкой родственницей или по меньшей мере воспитанницей старьевщика, и, тем не менее, я не сомневаюсь, что ни один из них не привел бы оснований для своего предположения.