Портал ГодЛитературы.РФ (спецпроект «Российской газеты»), при поддержке Издательского дома «Городец», журнала «Юность» и школы писательского мастерства «Пишем на крыше» (при журнале «Вопросы литературы»), приглашает принять участие в литературном конкурсе.
Автор: Александр Андреев, Ставрополь
Жёлтый петербургский туман, густой и липкий, прижимался к окнам Департамента Времени и Порядка. В огромном зале, похожем на чрево левиафана, царил сумеречный свет. Шесть часов вечера — час «мёртвой воды», когда тени гуще предметов, а стрекот стальных перьев сливается в единый шум. Аполлон Григорьевич Ветров сидел за столом, чувствуя, как затекла шея, а пальцы дрожат от усталости. Воздух пах озоном, перегретым металлом и дешёвым табаком. Главные Часы в холле отбивали ритм, заставляя мысли маршировать в такт.
— Аполлон Григорьевич, — прошелестел сосед, — ведомость секунд подали Ивану Кузьмичу? Время уходит.
Ветров поднял глаза. Начальник отделения сидел неподвижно на возвышении, будто изваяние из застывшего страха. Его перо замерло над страницей, оставив расплывающуюся кляксу. Лицо, обычно багровое, отливало восковой бледностью с синеватым оттенком.
Аполлон подошёл. Тишина поглотила стрекот перьев. Он заглянул в лицо начальника — глаза были широко раскрыты, но в их глубине не пульсировал зрачок. Там, за роговицей, вращались крошечные латунные шестерёнки, передавая импульс в темноту глазного яблока. Сердце Ветрова пропустило удар. Его взгляд упал на воротник Ивана Кузьмича: из-под ткани выступал медный ключ, ввёрнутый в плоть. Вокруг — стянутая, как пересохшая замша, кожа и тонкая струйка серой пыли.
Комната закружилась. Стук Часов стал грохотом кузнечного молота. Тик. Так. Тик. Так. Каждый удар отзывался в рёбрах металлическим резонансом. Аполлон выбежал из зала, миновал коридоры, где тени казались рычагами пресса, и оказался в удушливом тумане улиц. Петербург превратился в гигантскую табакерку: мостовые — шероховатые диски, фонари — тусклые фитили, прохожие — заводные фигурки.
К половине восьмого он добрался до своей комнаты на Столярном переулке. Теснота «футляра» давила со всех сторон. Аполлон рухнул на кровать, но в темноте перед глазами вращались шестерни Ивана Кузьмича.
— Слишком туго завели, Аполлон Григорьевич? — прохрипел голос от пола.
В углу на сундуке сидел Кот Мурр — огромный, чёрный, с глазами как медные монеты. В зубах он держал записку, запечатанную сургучом цвета запекшейся крови.
— От соседа. Просил передать: вы скрипите. Весь дом слышит.
Аполлон развернул листок. Почерк острый, летящий:
«Ваш завод кончается. Пружина устала. Зайдите за маслом, пока шестерни не начали крошить друг друга. Жду в подвале. Т. К.»
Стены начали сжиматься. Шкаф навис над кроватью. Воздух стал густым, как патока.
— Это не стены сжимаются, — сказал кот, облизывая лапу механически: три движения, пауза, поворот головы.
— Это вы расширяетесь. Металл греется перед заклиниванием. Идите. Магистр не любит застоявшегося времени.
В груди что-то щёлкнуло — сухо и звонко. Аполлон вывалился на лестницу. Тьма подвала манила прохладой. Оттуда доносилось шипение пара и тонкий звон колокольчика.
Спуск был похож на погружение в пищевод спящего зверя. Стены вибрировали гулом невидимых маховиков. Воздух слоился: канифоль, лаванда, сладковатая вонь разложения. Дубовая дверь вздохнула, выпуская облако озонного пара.
Мастерская Магистра Клейнмихеля пульсировала светом газовых рожков. На стеллажах висели руки в суконных рукавах, восковые лица, торсы в медных корсетах. Вдоль стен застыли пропавшие чиновники: Перепелкин в поклоне со стеклянными глазами, Пуговицын с пером в руке — на его щеке ползла муха по полированной «коже».
— Вовремя, Аполлон Григорьевич, — раздался голос из-за хронометра со шестернями из человеческой кости.
— Ещё оборот — и пружина разворотила бы грудь.
Клейнмихель вышел вперёд. Его линза в глазнице щёлкнула, фокусируясь на Ветрове. Губы разошлись, обнажая зубы-заклёпки.
— Посмотрите. Никаких жалоб, чахотки, долгов. Идеальное общество. Но вы — особый случай. Вам не подходит серийная сборка.
Он сорвал бархат с массивного стола. Аполлон вскрикнул. Там сидела женщина в синем шёлковом платье — том самом, с пятном от чая на подоле. Каштановые волосы, медальон на шее.
— Матушка… — выдохнул он. Елизавета Петровна. Та, кого он похоронил десять лет назад.
— Олимпия, — поправил Клейнмихель с творческим безумием в голосе.
— Мой венец. Воссоздал по вашим эманациям боли. Она не помнит смерти. Помнит только вас.
Она повернула голову — плавно, без рывков. Глаза влажные, человеческие.
— Подойди, Поля. Ты так бледен.
Аполлон потянулся к её лицу — и увидел на виске крошечный винт под часовую отвёртку.
— Она совершенна, — прошелестел Магистр, положив холодную руку на плечо Ветрова.
— Но вы — хаос. Ваше сердце бьётся неровно. Я слышу, как хрустит ваш левый желудочек. Предлагаю сделку: я выну это мясо и поставлю Вечный Маятник.
Он достал шар из горного хрусталя. Внутри, в золотистом масле, плавала система пружин и противовесов. В центре пульсировал рубин — ритм его был безупречен.
— Один надрез — и вы станете вечным. Будете любить без страха потери. Станете частью Великого Механизма. Исправным.
Олимпия протянула руки. Её пальцы коснулись вицмундира — неестественно тёплые.
— Соглашайся, Поля. Здесь время не кусается.
— А душа? — сорвался голос Аполлона. — Что будет с душой?
Клейнмихель рассмеялся — звук рассыпающихся стальных шариков.
— Душа — это пар. Излишек давления. Выведем через клапан.
Он поднял скальпель. Олимпия улыбнулась — и в её улыбке Аполлон увидел ледяную пустоту космоса.
— Раз… два…
В этот миг наверху раздался вопль кота, перешедший в шипение парового свистка.
Аполлон вылетел из подвала. Ночной воздух не принёс облегчения. Ноги сами несли его к Фонтанке, к заброшенному дворцу Одоевского. Двери были приоткрыты. Внутри — бальный зал, затянутый паутиной-кружевом из платиновой проволоки. В нём танцевала элита Петербурга: генералы с искрами из-под эполет, дамы с фарфоровыми лицами и медными дёснами. Их движения были лишены инерции — танец поршней в цилиндре.
На возвышении сидел оркестр из скелетов с полированными костями и шарнирными суставами. Смычки извлекали не музыку, а гармоничный скрежет.
— Красиво, не правда ли? — прошелестел голос у уха.
Рядом стоял призрак в заштопанной шинели. Лицо стёрто, как на старой монете, но глаза полны скорби.
— Акакий Акакиевич? — прошептал Ветров.
— Тише, батюшка… Они не любят шума. Любят ритм. Слышите? Синхронизируются.
Призрак схватил его за руку — пальцы невесомы, но холод обжёг до костей.
— Не дай смазать себя маслом! Пусть скрипит! Пока болит — ты человек, а не деталь. Забудешь матушку, Олимпию… станешь исправным.
Музыка оборвалась. Тысячи стеклянных глаз повернулись к Аполлону. Двери распахнулись. На пороге — Клейнмихель с хрустальным сердцем и иглой, с которой капала золотистая жидкость. За ним — Олимпия, движения которой теперь копировали Магистра.
— Пора, Аполлон. Полночь близко.
Автоматоны расступились, образуя коридор. Ритм возобновился — тяжёлый марш. Бум. Щелк. Бум. Щелк. Ноги Аполлона задёргались, подчиняясь невидимым нитям. Он сжал клочок шинели призрака — единственную живую вещь в зале. Боль прорезала морок.
— Я не деталь! — прохрипел он, пятясь к выходу.
Но Олимпия уже шла к нему с протянутыми руками.
Аполлон бежал. Лестница Адмиралтейской иглы превратилась в спираль Архимеда — каждая ступень зуб гигантской шестерни. Ветер пах озоном и оружейным маслом. Стены башни гудели — так звучит Время в узком горлышке замысла.
На вершине, у золотого шпиля, ждали Клейнмихель и Олимпия. Её кожа в лунном свете казалась полупрозрачным опалом.
— Вы опоздали на три секунды, — скрежетал Магистр. — Но механизм милостив. Посмотрите вниз.
Петербург лежал идеальной табакеркой: фонари горели ровно, люди застыли в строю, готовые к вечному движению.
— Это «Новый Порядок». Вставьте Ключ в Скважину Неба. Станете Первым Двигателем. Вы и Олимпия. Навсегда.
Клейнмихель протянул Ключ — тяжёлый, из самородной меди, бородка повторяла улицы города. Олимпия положила холодную ладонь на руку Аполлона.
— Заведи нас, Поля.
В медной поверхности Ключа Аполлон увидел своё отражение — бледное лицо человека, который ещё помнит вкус хлеба и запах мокрой шинели. В груди пульсировала не пружина, а жизнь — грязная, неудобная, полная сбоев.
Он поднял Ключ. Над ним проявилась Скважина — чёрная дыра в сердце мироздания.
— Поворачивай! — закричал Магистр.
Вместо неба Аполлон с яростным криком вогнал Ключ себе в грудь — туда, где билось сердце. Медь впилась в рёбра, хлынула кровь.
— Что ты делаешь?! — взвыл Клейнмихель.
— Я… не… деталь… — прохрипел Аполлон и сломал Ключ.
Звук лопнувшей струны прокатился над Петербургом. Мир взорвался белой вспышкой. Наступила Тишина.
Время засахарилось. Аполлон стоял у шпиля, покрытый патиной. Перед ним застыли Клейнмихель с перекошенным лицом и Олимпия с серебряным язычком валика в горле. Снежинки повисли в воздухе, отражая застывший город: дым из труб — серые перья, кони на Аничковом мосту — в вечном прыжке, призрак Акакия Акакиевича — с покойным лицом.
Аполлон улыбнулся — тихо, по-человечески. Он сломал их время. Спас от безупречности.
Его веки стали тяжёлыми. Последнее, что он увидел, — как невидимая рука опускает крышку.
Щелк.
Город-табакерка закрылся. В темноте остался он — маленький человек со сломанным ключом в груди, вечный хранитель застывшей русской гофманиады. На золотом шпиле сияла лишь одна живая капля крови, застывшая в янтаре вечности.