Текст: Ефросиния Капустина/РГ
Ефросиния Капустина — талантливая писательница, финалистка «Большой книги» 2025 года с повестью «Люди, которых нет на карте». Она родилась в Ялуторовске Тюменской области, получила образование в Санкт‑Петербургском институте культуры. По собственному решению писательница оставила привычные условия жизни и отправилась учительствовать на Русский Север, в живописную Лопшеньгу, рыбацкую деревню на берегу Белого моря. Этот шаг стал частью ее творческого и духовного поиска. О том, как Лопшеньга провожала земляка, погибшего при исполнении воинского долга, Ефросиния рассказала «Российской газете».
- Валька наш погиб, позвонили сегодня…
Это Катя шепотом сообщила мне в офисе лесничества одним смурным декабрьским утром. Катя ушла, а я осталась стоять, позабыв, что планировала делать этим днем. Так и не вспомнила.
Ушла к морю, собирала и таскала с берега камни. Пошла на речку, копала песок, таскала его в лесничество, снова шла на речку и снова копала. Это можно и позже было сделать, это все для установки будущей новогодней елки нужно - в новом-то классе места теперь полно, сможем и елку поставить, и посидеть вокруг нее. Таскала и таскала песок с камнями попеременно, не считала даже, сколько раз на море да на речку сбегала, - много, до темноты. Лишь бы только не идти к тете Свете и не спрашивать, глядя в глаза: как она после такого известия? Под вечер все ж таки собрала в кучу себя и оставшиеся пять таблеток от бессонницы (на всякий случай), пошла.
- Тетя Света, это я, можно?
Тетя Света вышла в прихожую в фартуке и с по локоть мокрыми руками.
- Заходи!
- Как вы?..
Она моргает, глядя куда-то через мое плечо, и бодро отвечает:
- Ничего, нормально я! Посуду вот мою, заходи чай пить.
Не дождавшись, пока я войду, убегает на кухню, что-то крепко трет и полощет там. Не припомню, чтобы когда-то так шибко посуду она намывала, что-то не очень похоже на нормальное это… Тихонько проскальзываю в кухню, сажусь на табурет у стола. Светлана Валентиновна ставит передо мной чашку с чаем, придвигает печенье, сама не садится - продолжает яростно нашаркивать миски и кастрюльки. Гора намытой посуды выглядит так, словно хозяйка вообще всю посуду в доме решила с горя перемыть разом, не из необходимости, а просто так.
Пока я дую на горячий чай, тетя Света говорит о чем угодно: о геранях, о коте, о погоде - обо всем, кроме гибели сына. Я не выспрашиваю ничего, просто слушаю. Допив чай, отдаю таблетки:
- На всякий случай, вдруг сна не будет, так примете.
Тетя Света молча кивает и уносит мятый блистер в комнату, кладет на столик около кровати. Прощаемся:
- Завтра-то печем, как обычно, да?
- Конечно, печем, а как же иначе! К пяти прибегай.
- До завтра тогда!
На завтра я вбегаю по крылечку пекарни в одну минуту шестого. Светлана Валентиновна уже там - затворяет тесто. Быстро сбрасываю куртку, надеваю передник и шапочку, мою руки, заглядываю в дежу.
- Ой, а вы сегодня решили белый вперед замешать?
- Неее, я просто черный уже замесила…
Действительно, дежа с тестом для черного хлеба уже стоит накрытая возле печи, готовая. Украдкой проверяю время - неужто перепутала и опоздала?! Нет, все верно, вовремя, всего-то пять минут шестого, в это время мы и начинаем обыкновенно.
- Теть Свет, это во сколько вы пришли-то сюда?…
- Да около четырех… Сна не было, думаю - хоть на работу пойду, все дело.
- Вы таблетку-то не приняли, что ли?
- Нет, пусть останутся, вдруг дальше хужей будет…
Я молча кручу дежу, сбрасываю с лапы тестомеса налипшие куски теста. А тетя Света, помолчав, продолжает говорить:
- Встала, походила туда-сюда, с котом поговорила. Чаю попила. Слышу - дедушка ворочается, думала, встанет, так с ним еще вдвоем попьем. А он к стенке отвернулся и лежит молча. Ну, я и пошла, лучше уж работать, чем шататься без толку.
Тесто замешано, я отключаю тестомес, тащу кусок сети и таз с водой - лапу мыть. Тетя Света укатывает вторую дежу с тестом к печи, к теплу поближе, присаживается на край крепкого, обшитого листовым железом стола и делится:
- Сон такой еще гадский приснился… Будто внуки прибежали ко мне домой, ну, Костя с Андрюшей, прибежали и зовут: мол, на аэродром пора бежать, Вальку встречать, привезли, значит… А я им ору, что так быстро не могли привезти, только же погиб, рано еще… Оттого и проснулась, что уревелась вся, до того орала.
Если в ноябре мы старались еще поменьше говорить о Вале, словно боясь ненароком спугнуть хороший исход, его обнаружение живым и по возможности здоровым, то теперь уж бояться нечего - самое страшное случилось. Теперь мы говорим о нем много и часто, ровно пытаемся приучить язык говорить, а уши - слышать о нем в прошедшем времени. Пока что нет-нет да и скажет, как о живом, тетя Света. Скажет - и сама же поправляется на прошедшее, медленно, по слогам…
Теперь уже потихоньку выплывают какие-то подробности гибели: по кусочкам, по обрывочкам, по разным источникам собирается картинка. Картинка простая и горестная, такая же, как и у еще тысяч русских семей. Ушел Валентин добровольцем на фронт в сентябре, попал по распределению в штурмовое подразделение. В самом начале ноября, второго числа, прислал старшей сестре несколько снимков со службы, сообщил, что уходят на задачу - вернутся дня через три. Не вышел на связь ни через три дня, ни через три недели… Признали без вести пропавшим. Во второй половине декабря, восемнадцатого числа, из части позвонил майор: нашли, опознали, вывезли, лежит в ростовском морге. Всё.
Теперь только ждать, когда оформят все необходимые документы, когда привезут тело в Архангельск и передадут родным для транспортировки в родную Лопшеньгу - хоронить. Ждать придется долго, такие дела и вообще особо спешно не происходят, а тут еще и новогодние праздники на носу - дополнительная задержка. Светлана Валентиновна грустно говорит:
- Это для нас он один-единственный, а для морга что, для морга их толпа - таких вот мертвых, кого оформить надо… Дочь тут увидела на улице машину с надписью: "Груз 200", подумала - привезли! Побежала узнавать - а нет, нашего нет. Ждем.
Пока ждут, заранее готовятся к похоронам. Все продукты, которые привозятся домой, непременно проходят проверку и распределяются:
- Мама, тут колбаса в пакет завернута - это на Новый год или на похороны?
Зять тети Светы в город ездил, для своей семьи к праздникам закупался и теще две коробки привез, выгрузил продукты - все к похоронам пригодится, поминать.
- Ты это, как Вальку-то привезут, блинов напечешь? У тебя они тоненькие, вкусные получаются, а то мой один блин люди съедят и наедятся сразу…
- Напеку, конечно же, тетя Света! Вы мне заранее скажете, когда похороны, и я напеку блинов. Сколько нужно будет, столько и напеку.
Учительница Галина Николаевна в перерывах между уроками, покачивая кудрявой седой головой, вспоминает Валю:
- Ох-ох-ох… без слез думать не могу, что такое горе с ним приключилось-то… Все плачу и плачу, как вспомню. Он ведь у меня учился, моим учеником был. Помню, повела их на поле картофельное в июне месяце, ну, ребятня и давай ныть, выпрашивать у меня искупаться в речке. Разрешила ненадолго. Гляжу, а Валя-то: одну кофту сымает, вторую кофту… Штаны тоже двои, носки двои… Я уж хохочу, мол, летом навзделся так жарко-то. А он мне и объясняет, что после речки холодно будет, а у него всего по двои, заранее подумал. Толковый да веселый парень он, страсть! Был то есть…
Под самый Новый год, 31 декабря, мы с тетей Светой снова печем хлеб. Ко многим из тех, кто живет в деревне круглый год, на каникулы прилетели родственники, всем нужно кормить всех - заказали вдоволь всякого: и белого, и серого. Конечно же, тетя Света снова беззлобно отчитывает меня:
- Вот тебе, мать, дома-то не сидится! Выходной же у людей, сказала бы - не приду - и спала б себе! Нет, несетси, беспокойное хозяйство…
- Так чего дома-то сидеть мне? Уроки провела, елки тоже все, готовить мне к празднику некому. Не в потолок же лежать плевать, ну!
Я не могу сказать тете Свете правду, почему именно сегодня я ну никак не считаю возможным прогулять пекарню - помню, что сегодня у Вали ейного день рождения. Сегодня ему должно было исполниться тридцать шесть лет, но он погиб уже месяц назад, так что ему навсегда останется тридцать пять лет и одиннадцать месяцев. Мне не приходит в голову, что я могу чем-то помочь его матери прожить этот день, но все ж таки хочу хотя бы попробовать, хотя бы просто быть рядом… Сегодня она снова пришла на пекарню в рань-ранющую, а на мой вопрос только буркнула:
- Да опять Валька снился, орала…
Месим, формуем, садим, вынимаем: все как обычно, вроде бы. Кроме одного: каждый, кто забегает сегодня мимоходом на пекарню, прибавляет к обычному, принятому здесь деньрожденному поздравлению: "С именинником тебя, Света!" - вот это вот: "…и царствие небесное Валечке…".
- Ты Новый год-то придумала уже, с кем встречать будешь?
- Да чего тут придумывать - сама с собой встречу.
- Ну, прибегай тогда к нам вечерком часиков в семь, старый год проводим, и я побегу в няньках с Настюшкой сидеть, отпущу молодежь праздновать.
- Спасибо, тетя Света! Прибегу!
К вечеру управляюсь с хозяйством, надеваю более нарядное из двух своих платьев, наматываю на голову кусок мишуры - праздник все ж таки, - бегу.
- Так, давай сначала напишем всем, поздравим, а потом ести будем!
Тетя Света несет на кухню телефон, очки, садится рядом со мной. Выбираем в интернете открытку - тройка лошадей в новогодней сбруе и Дед Мороз на санях. Я листаю список ее друзей во "ВКонтакте", а она комментирует:
- Так, этого поздравляй, этого тоже… Ольгу - обязательно поздравляем, Таню тоже поздравляем, и эту вот тоже…
Долистываю список до контакта "Валентин Небоженко". У Вали кружочек с фотографией напротив имени подсвечен сиреневым и горят свечки на тортике - день рожденья сегодня, соцсеть напоминает. Тетя Света глядит в экран, машет рукой:
- Ну, Вальку уже ни с чем не надо поздравлять…
Молчит с пару минут и добавляет:
- Помню, как родился он, так свекровь на колени упала и замолилась от радости: "Сын, слава богу, Светка хоть рожать перестанет!"… Он же у меня четвертым рожден, поскребышек, после троих девок.
Поздравляем живых.
После январских праздников тетя Света слетала в город к врачу, заодно в военкомат заглянула про сына подробности узнать. Вернувшись, сообщила:
- Все, Вальку из "без вести пропавших" в статус "груз 200" перевели, теперь уже совсем точно… Говорят, что недели через полторы привезут…
В группе сельского дома культуры тем же днем написали: "…выполняя боевое задание, гвардии рядовой Небоженко Валентин Иванович, стрелок 2-го штурмового отделения 5-го штурмового взвода 9-й штурмовой роты 3-го мотострелкового батальона, в районе лесополосы н.п. Новоуспенское погиб 9 ноября 2025 года". Выходит, когда мы по началу ноября рассуждали на пекарне, что молчит он, наверное, связи нет, - он уже не был живым. И когда по фотографии глядели и в живых его видели - он тоже уже мертвым был. И когда деда Ваня откладывал скобление пола в новой бане до Валькиного приезда - Вальки уже не было на этом свете.
Одно теперь осталось - ждать, когда тело привезут. Мы и ждем…
Валю привезли в феврале, семнадцатого, - ровно через три месяца и восемь дней после гибели. Привезли специальным внеочередным бортом, так-то по вторникам самолет с Архангельска на Лопшеньгу не летает, но за-ради такого дела выделили рейс. Уже после вылета погода начинает резко портиться: небо сереет, ровно вечер наступил, снежина валит хлопьями… Начальник лопшеньгского аэродрома Александр Васильевич спускается из диспетчерской и докладывает ожидающим родственникам:
- Минут через двадцать пять должны прилететь, если небо не похужеет…
- Уж с покойником-то не должны развернуть… Нешто туда-сюда его мотать станут, бедного? И так уж сколь намаялся!
Я выбегаю на полосу подышать. Вижу: летит! Сквозь снежную завесу мигают два огня и, покружив по заснеженному аэродрому, синяя "аннушка" останавливается. Первыми из самолета высаживаются сестры погибшего, затем мужики вытаскивают венки, деревянный крест, большую фотографию и в самом конце выносят черный гроб. Выносят, грузят на трактор, туда же кладут гору венков, туда же садятся самые близкие: отец, мать, крестная, сестры. Туда же взбираюсь я, чтобы быть рядом: и снимать поближе, и вообще, вдруг чего снадобится… Ведро с живыми цветами ставят к трактористу в кабину - там теплее, чтобы не сразу замерзли.
Трактор трогается. Тетя Света ухватывается за гроб и впервые за все эти месяцы горестного ожидания всхлипывает на людях. На подъезде к центральной площади деревни погребальную процессию встречает колокольный звон. Татьяна Ивановна перепутывает звоны, и вместо скорбного перебора гроб с телом Вали останавливается у церкви под воскресный трезвон. Тетя Света рыдает уже в голос. Рыдает, пока гроб снимают с трактора и ставят на табуретки у памятника героям Великой Отечественной войны. Рыдает, когда ей передают на хранение сложенный по траурному уставу военнослужащими флаг России. Наклонив голову и шмыгая в рукавицу, слушает пение государственного гимна. Насупившись, слушает официальную бумагу из военкомата, содержание которой зачитывают вслух: "Ваш сын, гвардии рядовой… на Запорожском направлении в районе населенного пункта Новоуспеновка, выполняя поставленную боевую задачу, погиб в результате массированного обстрела с БПЛА…".
После краткого митинга гроб снова возвращают на трактор и везут в сторону кладбища. Кажется, вся Лопшеньга идет следом - столько людей! Костя, десятилетний племянник убитого, запрыгивает на ступеньку позади трактора и, оглядевшись по сторонам (не забранят ли?!) украдкой ковыряет стенку дядиного гроба. Когда трактор притормаживает для прощания около дома тети Светы и деды Вани - Валиных родителей, Светлана Валентиновна уже не может рыдать, и только правое плечо ее бесконечно вздрагивает и колотится о крышку сыновнего гроба.
На кладбище гроб ставят на металлические трубы над свежевыкопанной могилой - прощаться. Один из парней, копавших могилу, снимает с гроба военную фуражку и отдает матери погибшего. Татьяна Ивановна, как самый церковный человек на деревне, подходит и высыпает крестообразно на крышку горсть земли - отпевали Валю в Архангельске, оттуда и землю благословленную привезли сестры. Как там поется: "Яко земля еси и в землю отыдеши"… Ветер подхватывает сухонькую землицу и закруживает спиралькой - наверное, перепутал ее со снегом.
Нужно прощаться окончательно. Первой к могиле подходит тетя Света. Падает на колени, обнимает деревянную крышку, пытается что-то сказать и не может - рыдает, прикрыв лицо фуражкой. Деда Ваня и трое Валиных сестер тоже подходят, тоже рыдают, но они все ж таки находят силы поднять тетю Свету и отвести в сторонку. После родных прощаются односельчане: учителя, одноклассники, фельдшер, рыбаки, охотники, колхозники… Каждый подходит к могиле, опускается на одно колено, касается крышки гроба. Кто-то гладит ее, кто-то барабанит по ней пальцами, кто-то слегка ударяет. Каждый что-то шепчет.
Пора опускать. Гроб накрывают шерстяным покрывальцем и на рыболовных канатах опускают в невыносимо ржавую на фоне белого снега яму. Тетя Света уже не может рыдать и только колотится головой о фуражку сына. Друзья-охотники делают тройной прощальный залп: "Пли! Пли! Пли!". В могилу летят платочки, которыми все вытирали слезы во время прощания. Туда же одна из сестер бросает огарки свечей, оставшиеся после отпевания. Кажется, куда уж страшнее… Но теперь наступает самое страшное - нужно закапывать. У поморов почившего закапывают все земляки, - не какая-то отдельная команда чужих людей, а все поочередно бросают в могилу три лопаты земли. Бросают по иерархии: от ближних к дальним. И первой землю на гроб должна бросить мать, раз уж ей довелось на похоронах ребенка быть… Тетю Свету подталкивают к могиле, подают лопату. Она подхватывает мерзлую февральскую землю, сбрасывает ее на гроб и, даже не плачет, а как-то протяжно воет: "Сыыыыыыыынаааааааааааааааа"… Бросив третий раз, она роняет лопату и едва удерживается на ногах. Ее уводят опереться о дерево, а лопата переходит к отцу убиенного. У деды Вани дрожат все мускулы на лице, но он тоже бросает свои три лопаты и отходит к жене. Бросают сестры, племянники, крестная, бывшая теща, учителя, одноклассники, фельдшер, рыбаки, охотники, колхозники… Последние три лопаты бросаю я, хотя я тут вообще никто, если строго рассудить. Я даже Валю живьем не узнала, но он погиб за то, чтобы мы (и я в том числе) живьем продолжали топтать эту самую лесную-подзолистую. Какой-то не знакомый мне мужик подходит к могиле, набирает в большой пакет землю - интересно, на кой?…
Чтобы не смотреть в искривленные от боли лица родных, гляжу под ноги. По самому краю могилы болтаются порубленные лопатами веточки брусничника и черничника - на ягодном месте будет лежать Валентин. Мужики, копавшие могилу, выравнивают набросанный односельчанами холмик, придают ему форму, ставят к подножию креста фотографию, укрывают холмик венками. Тетя Света шепчет им:
- От дочери, от дочери-то венок поближе к лицу положите, чтобы видел!
Сашенька, дочка Валентина, - она сюда не приехала, попрощалась с отцом на отпевании в городе. Ну, не она даже не поехала, правильнее сказать - взрослые решили, что так лучше для нее будет. Уж очень сильно она к отцу была привязана, ей на кладбище совсем худо могло бы стать, решили не рисковать, и без того всем тяжко.
После того как все венки уложены и закреплены, каждый обходит кругом могилы и гладит крест - финальная часть прощания. Кто-то гладит табличку, прикрученную к кресту: "Небоженко Валентин Иванович 31.12.1989 - 09.11.2025. Погиб при исполнении воинского долга". Слышу за моей спиной хриплый шепот деды Вани:
- Спи, давай уж, спокойно, обормот…
Снег, и до этого сыпавший порядно, под конец начинает валить какой-то непроглядной стеной, так что все не разошлись еще, а могильный холмик уже белым-бел сделался. С кладбища до деревни все идут пеши сквозь заснеженный зимний лес, весь транспорт разъехался еще до окончания похорон - это нарочно так делается тут, говорят: "Чтоб горе ногами вышло".
На поминки в сельском доме культуры собираются человек сорок или около того, рассаживаются за двумя столами. Вспоминают почившего.
Первой в этом деле снова приходится быть матери:
- Все тебе, Валька, покою не было, все ты куда-то носился: то на юга, то на Новую землю. Все шутил: мол, "уеду от вас, в средней полосе домик куплю". Вот и уехал, вот и домик купил, вот и насовсем… Теперь хоть ты дома, теперь никуда больше не унесешьси.
Второй вспоминает крестная мать Валентина:
- До чего орастый крестничек у меня был, ой! Я ему говорила: "Валька, ты как приедешь - вся деревня сразу знает, что Небоженко дома". Глотка лужена была дадена, ему, дай бог. Вот и нынче, Валечка, ты приехал, вся деревня знает, что ты дома, все-все знают… Только тихо совсем, без тебя-то некому орать…
Третьей встает Катя, сестра усопшего:
- Мы с Валькой погодки были, росли вместе. И вот как-то мать оставила меня приглядеть за ним, а я его уронила вниз головой. Все напугались тогда очень, конечно, кричат мне: мол, "что ж ты наделала, ты ж его убила!". А вышло вот, что не я его убила, а дрон… И как он теперь будет… Как мы будем… Я не знаю…
Катя рыдает навзрыд, теряет слова и садится. Кто-то за столом шепчет:
- Ему-то теперь хорошо, лежи себе да лежи… А родным как жить?
Часть мужиков не выдерживают и выходят из ДК. Я иду следом за ними. Подходит тот мужик, что на кладбище набирал землю в пакет:
- Ваня, я, это, землю взял, к нам отвезу, захороню и крестик поставлю. Будем ходить поминать вашего Валю, он ведь и наш наполовину тоже, золотицкий. Вы, это, живите, помните, но живите, обязательно.
А, так вот оно что! Землю он брал в Летнюю Золотицу свезти - Валя там женился и жил какое-то время с дочерью и женой, покуда не развелись они. Теперь там тоже будет кусочек памяти о нем: земля с могилы, своеручный крестик и цветы.
Тем временем за поминальным столом воспоминания уже пошли не родственной иерархии, нескладные, обрывистые:
- На северном с ним сидели, помню, так он все хвалился, что пудовицу поймал! Уж не знаю, врал аль не… уже не узнаю.
- Их класс на какой-то праздник учителям придумал стопки подарить! Ну, приготовили подарок, а потом засмущались, что неловко как-то: учителя - и выпивка… А Валя и обосновал все, сказал: "Учителя что - не люди, что ли?!" Так и подарили.
- А в садике он какой пакостун был, страсть! Если Вальку не слыхать, если тишина - значит, уже точно что-то напакощено им, значит, все плохо. Как сейчас вот…
- Говорил же он много раз, что, мол, "нечего делать на пенсии, не стану жить до пенсии", вот и не дожил…
После еще нескольких стопок храбрости на слово набирается Борис:
- Никогда бы не вскочило мне в голову, что одноклассников хоронить буду… А вот уже второго в могилу своими руками опустил. И до того меня разрывает от этого, что, видно, и мне на фронт пора, не иначе…
Оратора пытаются одернуть более старшие, напоминают ему о детях, которых у него двое. Но Борис решительно продолжает:
- Так вы ж понимаете, ради чего Валька пошел? Чтобы у вас, пенсионеров, все тип-топ было, чтобы вы могли сидеть и чай пить спокойно! Понимаете?
Все понимающе кивают головами. Борис садится на место и уже негромко, почти в самое мое ухо говорит: