Текст: Михаил Визель
Гинзбург Лев. "Разбилось лишь сердце мое..."
М.: АСТ, РЕШ, 2026. - 400 с.
Известен печальный анекдот про Арсения Тарковского, который на упрёк, зачем же он обрекает себя на головную боль, переводя восточную поэзию, спокойно ответил: «Ну не всем же партия и правительство доверяют переводить Шекспира». Льву Гинзбургу доверяли. Не Шекспира, потому что английского он не знал, но идеологически выдержанных Шиллера, Гёте, Гейне и практически всех великих немцев, от колоссального романа рыцаря фон Эшенбаха до юношеской поэзии Карла Маркса – что он сам осознавал и в своей автобиографической книге, оказавшейся посмертной, отмечал, правда, от имени покойной уже к тому моменту жены: «То, что мне доверили переводить самого Шиллера, было для нее истинной радостью».
Сейчас сам выбор глагола – «доверили» – может вызвать недоумение: бери Шиллера с полки или, точнее, скачивай из интернета и переводи до посинения (своего или Шиллера). Но в советское время, разумеется, речь шла не о праве на перевод, а о госзаказе, дающем возможность жить только художественным переводом, не урывая на него время от работы за деньги, хоть преподавания. И Лев Гинзбург вписался в эту ситуацию как никто другой. Даже его открытый литературный враг был вынужден признать в своей исчерпывающей антологии русского поэтического перевода: Гинзбург был «дьявольски талантлив» – настаивая на равноценности обоих эпитетов.
И эта книга позволяет понять, почему. Автор задумал ее накануне шестидесятилетия, до которого ему так и не суждено оказалось дожить. И в ней не только открывает дверь в пресловутую «мастерскую переводчика», объясняя, почему порой «вольничает» с размерами, как замена «берите» на «забирайте» дает ключ ко всему стихотворению, и откуда в средневековой поэме оказывается словечко «скидаёт»; но и не обинуясь рассказывает о личном: о смерти жены, и о своей поздней вдовой любви к немке на четверть века себя моложе и принадлежащей чуждой ему леваческой среде – любви, ничем не разрешившейся, буквально проживаемой в момент написания (сейчас такую оптику назвали бы "автофикшном") и которую буквально прерывает неожиданная смерть после хирургической операции.
И – вот насмешка фортуны, сборник песен о которой он тоже переводил: лучше всего сейчас германиста Гинзбурга помнят по как бы латинскому стишку «Во французской стороне, на чужой планете», ставшему с подачи Давида Тухманова балладой в духе презираемых советским интеллигентом старой формации Гинзбургом длинноволосых рок-бардов. O, Fortuna!
Джанфранко Каллигарич. "Последнее лето в городе"
Перевод с итальянского Анны Ямпольской
М.: АСТ, Сorpus, 2025. - 224 c.
Рим прочно связан со «Сладкой жизнью». Но если знаменитый фильм Феллини как бы открывает это явление, связанное с экономическим бумом 50-х, то роман практически неизвестного у нас Каллигарича (его предки – выходцы из Триеста, из балканской, славянской Италии) закрывает. Действие происходит жарким летом в конце 60-х годов. Тридцатилетний Лео Гадзара – можно сказать, антипод красавчика Марчелло. Ему тоже около 30, он много лет подвизается в журналистике, он хорош собой, образован, легко и быстро пишет, не чужд литературных амбиций, его все знают, и он всех знает, а главное – он легко сходится, во всех смыслах, с буржуазной богемой обоих полов.
Но сама атмосфера Вечного города поменялась. Экономический бум неизбежно сменяется спадом. Упоение сладкой жизнью переходит в понимание бессмысленности её прожигания. Лео, как, впрочем, и Марчелло, достаточно умён и склонен к саморефлексии, чтобы это осознать. И находит способ выскочить из этого заколдованного круга. Видимо, как и сам Джанфранко. Да настолько радикальный, что об успешном «исповедальном» романе 1973 года забывают до 2016 года, когда крупнейшее издательство Bompiani переиздало роман и запустило его международную раскрутку. Что только подтверждает: усталость от сладкой жизни так же циклична, как порождающие ее экономические кризисы.
Евгений Журавли. "Линия соприкосновения"
М.: Яуза, 2025. - 288 с.
Негероический очкарик на обложке этой как бы военной книги – это, безусловно, сам автор, носитель исконной казачьей фамилии Журавли. А его книга рассказов, получившая недавно премию «Главкнига» – это книга о его поездках «туда», на эту самую линию боевого соприкосновения, в качестве волонтёра, перевозящего гуманитарные грузы и лично вручающего их нуждающимся – брошенным старикам, оставшимся без школ детям. Так что он видит не только невероятно жестокую, но и невероятно грустную изнанку того, за чем закрепилось название СВО. И старается описывать ее без риторики и нагнетания драматизма. Да и зачем тут нагнетать, когда оно само вот так:
— Парни, слышали историю? — снова влезает Шива. — Десять дней наш «трёхсотый» лежал вперемежку с укроповскими. И там тоже оказался живой один. Так вот, они перевязывали друг друга. Наш так и выжил. Тот, хохол, умер. Десять дней парень снег ел, пока наши снова не зашли. Уже не в сознании был. Позывной Бабка вроде.
— Про эту войну лучше истории и не придумаешь, — тихо говорит кто-то из темноты.
И действительно. Довольно быстро понимаешь, что название – не про карту местности. Линия соприкосновения добра и зла проходит, как всегда, по сердцу человека. «Вот что в войне странно и даже, кажется, хорошо — она высвечивает людей», – говорит одна из героинь, ставшая по собственной инициативе директрисой школы.
Остается добавить, что на наших глазах формируется новый язык описания этих новых реалий. Пока что непривычный и как грубый, сленговый.
Обводит всех взглядом, словно спрашивая ответ. Хз. После арты пойдут штурмовые, по ним начнёт работать наша арта. Следом наша зачистка. По ней начнут тяжёлым бандеры, потом запустят своих. И так без конца. Не выберутся. Юра смотрит на часы. Минуту назад тоже смотрел. И минуту до того.
— Плотно бахают, — вслушивается.
Но так бывает всегда – большие политические сдвиги сдвигают и язык.
Ромен Гари. "Леди Л."
Перевод с французского Натальи Мавлевич
М.: АСТ, Corpus, 2026. - 224 c.
Французов с англичанами связывают очень сложные и напряженные отношения. Ромен Гари, даром что он родился в Вильно как Роман Кацев, был настоящим французом. И сложность его отношений с англичанами оказалась персонифицирована в Лесли Бланш, англичанке, писательнице и его первой жене на протяжении 18 лет. Порывая с которой в начале 1960-х, он сделал ей, так сказать, прощальный подарок в виде этого невероятно грустного и невероятно циничного романа о мировой революции и эксцентричных англичанках.
Главная героиня которого, английская аристократка французского происхождения, разменяв девятый десяток, рассказывает подлинную историю своей жизни своему верному рыцарю – чистенькому и аккуратному поэту-лауреату. Жизнь эта, разумеется, изобилует эффектными поворотами, вписанными в изгибы анархического движения конца XIX. Рассказывая о котором, героиня, а вслед за ней и автор, приходит к неутешительному выводу – за буйными эксцессами бородатых идеалистов всегда стоят расчётливые действия гладко выбритых пресыщенных циников. А о всеобщем благе (демократии, либеральных ценностях и т.д.) сподручнее всего печься из-за стола дорогого ресторана. Или вообще из салон-вагона собственного поезда. Вывод не новый. Но, увы, до сих пор так никем и не опровергнутый.
Виталий Михайлов. "Магазинчик психических расстройств"
М.: Городец, 2026. - 334 с. ("Во весь голос")
Живость нового тренда на нарративные книги об "уютных книжных магазинчиках" может поспорить нынче разве только с устойчивостью мифа об "этих ненормальных петербуржцах". Петербургский по собственному выбору и не переваливший еще рубежа 40-летия автор, библиограф по роду деятельности, в своем новом романе иронично комбинирует и доводит до абсурда эти две устойчивые темы. Его 17-летний герой Вик переезжает с мамой на жительство в некий большой старый город, в котором сразу узнаётся Город-на-Неве, и устраивается на лето на подработку в некий магазинчик, название которого вынесено в название книги. Желаете поглядеть на мир глазами расщепленной личности? Не хватает в жизни синдрома Стендаля? Это сюда! Впрочем, поскольку странности начинают преследовать Вика еще прежде, чем он устраивается на работу, нельзя поручиться, что в магазинчике действительно торгуют именно столь специфическим товаром – а это не его собственное восприятие обычного магазина. Да вот хотя бы как раз того самого неоднократно уже воспетого "уютного книжного".