Автор: Глеб Микруш, г.Томск
1
Вернувшись домой с работы, Тимофей наткнулся на огромный глаз. Тот уставился со стены прямо на него.
Следует сказать пару слов о Тимофее. Человек он самый обычный, каких мы сотнями встречаем на улице и проходим мимо. На вид ему около тридцати лет – не самый молодой, но еще и не старый. Биография зауряднее некуда: по окончании ничем не примечательного детства поступил в местный техникум, получил какую-то профессию, без особого интереса трудился по специальности и зарабатывал самые средние деньги. Помимо работы ничего его, собственно, не волновало и не занимало – разве что в интернете посмотреть что-нибудь не особо увлекательное, и поесть что-нибудь не особо сложное. Жил Тимофей в съемной однокомнатной квартире без особых излишеств – обстановка говорила о том, что жильцу безразличны абстрактные понятия «уюта» и «характера», были бы стены да потолок. Время от времени встречался то с друзьями-одноклассниками, то с коллегами – все как у всех. Перспектива семьи его не привлекала, поэтому жил он один и был всем, в целом, доволен. И тут появился глаз.
У нормальных людей глаза на стенах обычно ни с того ни с сего не открываются, отсюда и первая реакция Тимофея – полная растерянность. Прижавшись к противоположной стенке, он переместился из одного угла комнаты в другой и обнаружил, что глаз движется вместе с ним. Был он раз в десять больше человеческого – на выкате, подернутый влагой, хотя за все время ни разу не моргнул. Огромный зрачок почти полностью перекрывал радужку неопределённого цвета. Было в этом взгляде что-то необъяснимо мерзкое, как при конъюнктивите. Справедливости ради, скажем, что ситуация Тимофея казалась в целом не из приятных.
«Так, наверное, мне просто мерещится», — решил он и осторожно подошел к «галлюцинации» вплотную. Реакции не последовало. Осмелев, Тимофей дотронулся до зрачка пальцем — желе глазного яблока даже не дрогнуло (в отличие от желудка, чуть не вывернувшегося наизнанку). «Не псих же я, в конце концов!», — бедолага схватился за хлебный нож, как нельзя кстати оставленный на столе. В следующую секунду тонкое лезвие вошло прямо в нахальный зрачок. Огромное, как ковер, веко опустилось, глаз съежился, будто попала соринка, и снова открылся — целый, невредимый, пристальный.
От избытка эмоций Тимофей обессилел и плюхнулся на диван. В оцепенении уставился в пол, избегая взгляда со стены. «И что мне с этим делать… Кому скажу – не поверят. Обычный, вроде, парень, как все, а взял и с ума сошел, ни с того ни с сего. Да бред… В семье таких случаев не было, а это ж, вроде как, генетика. А вдруг от меня скрыли просто… Не скажешь же ребенку, что у взрослых иногда глаза на стенах вылезают. Да и у знакомых такого, вроде, не случалось. Ну окей, а мне то что с этим делать теперь? Наверное, заработался…»
Стемнело, наблюдатель скрылся в темноте, и Тимофей лег спать в надежде, что это просто дурацкий сон.
2
Первое, что ощущает Тимофей под звон будильника – тот же мерзкий взгляд наблюдателя. «Так, это уже серьезно», — с этой мыслью он взял отгул и как подозрительная личность, натянув на глаза капюшон, поспешил в ближайший психоневрологический диспансер.
Стоило Тимофею постучать в окошко регистратуры со словами «дело срочное», как лоботомированная регистраторша направила его бродить по узлу коридоров в поисках дежурного психиатра. Так как в диспансере его не ждали, пришлось занять место в живой очереди – точнее, в цепочке полумертвых экспонатов разных степеней деградации. Сев подальше от кабинета, он тревожно оглядывался по сторонам. «И зачем я вообще сюда приперся. Тут у людей проблемы побольше какого-то глаза на стене…»
Мимо прошли хиленькая старушка и кричащий мальчик лет сорока.
«А что если у них тоже есть глаза, и это все – последствия?».
Подняв взгляд на стену напротив, Тимофей прочитал ободряющий плакат: «Ты не один. Выход есть всегда» и номер горячей линии.
«А вдруг меня скрутят прям тут… Я же не псих, так ведь. Бред полный», — подумал Тимофей, ускоряя шаг в сторону выхода. «Как-нибудь сам разберусь».
Накатывающее осознание усиливало отрицание.
3
Шли дни, но он так и не разобрался в причинах появления нежданного гостя. Страх притупился, и Тимофей начал привыкать к жизни под постоянным наблюдением — насколько к этому вообще можно привыкнуть. «Ну и пялься сколько влезет. Я сильный, тебе меня не взять», — думал он и старался не обращать на глаз внимания. Мирился с его присутствием. Пока однажды не заметил, что он вырос.
Глаз стал размером с плазменный телевизор. Черный равнодушный зрачок смотрел как будто злее. Весь облик его стал походить на нечто дьявольское. Тимофею становилось действительно страшно. От глаза было не отвертеться даже на работе — казалось, что и мысли были под невидимым контролем.
О чем Тимофей думал сказать невозможно. Точнее — он не думал. Мысли копошились сами собой, появляясь как маньяк из-за угла. Например, список покупок — «молоко, яйца, лапша…» — прерывался необычным пунктом «перестань сопротивляться ты все равно умрешь». И солнце, когда он поднимал взгляд, словно ошпаривало — только его.
Инстинктивно он решил сходить в церковь. Думал, что хуже точно не будет. Может сглазы все-таки правда? Тимофей не верил Бога, но и не был атеистом — он вообще никакого отношения к религии не имел. Крестили чуть ли не в роддоме, по православному календарю, и все тут. Взрослым вспоминал Господа лишней стопкой под конец новогодних праздников.
И вот, в обеденный перерыв, он пришел в храм. Самый большой в городе. Чтоб наверняка. Было пусто: в сознании Тимофея попы басили священные песни круглосуточно. Только грузная бабушка за прилавком проголосила «свечи по 10, 30, 50 рублей, записки по 100 рублей, молебен 1000, молодой человек что брать будете?» От растерянности Тимофей взял всё.
Ладан и воск ударили в голову. Взгляд его метался по расписанным стенам. Как пьяный он слонялся по кругу, читая подписи к иконам — может, есть одна специально под его случай. Нечто задержало Тимофея у «Преображения Господня». Казалось, крупное обветшалое изображение селило надежду. С трудом он зажег три свечи, одна больше другой, и крепко сжал их.
«Так, ну… Даже молиться не умею, вот черт. Ладно…»
Взгляд его был прикован к спускающемуся Христу.
«Господи, помоги мне, мне очень нужна помощь. Я не могу рассказать об этом никому, но к тебе же можно со всем обратиться? У меня глаз на стене вылез. Я его и резал, и игнорировал, толкну ноль, он только растет. Как мне от него избавиться? Услышь меня. Пусть он исчезнет, когда я приду домой. Я не могу уже выносить этот взгляд. И днем, и ночью, и на работе, даже в голове — везде он. Эти мысли, какие ужасные, страшные мысли… Человек не должен об этом думать. Ты же все можешь, так помоги мне, не введи меня в искушение, и избавь меня от лукавого, или как там правильно говорится. Если ты меня слышишь и глаз уйдет, я хоть каждый день в обед забегать буду, свечки и всё-всё покупать, денег не жалеть, вот как благодарен буду. Ты моя последняя надежда. Спасибо. Аминь».
Тимофей быстро засеменил к выходу, сжимая свои свечи. Опомнившись уже в притворе, вернулся и кое-как установил свечи в большой «солидный» канун. Наугад перекрестился и поспешил на работу. Как ребенок, он поверил в чудо — мысли стали немного тише. Думал только о том, что с хорошими людьми не случается ничего плохого, и все встанет на свои места. Ведь не можем же мы быть совсем одни, без судьбы или просто удачи?
4
Бог не услышал Тимофея, а глаз продолжал расти. С каждым сантиметром он вылезал из орбиты все дальше — Тимофей боялся, что чудовище выпадет и убьет его. Лопнувшие сосуды окрасили белок в красный, пробирающий до мурашек.
Тимофей пытался сбежать. Сначала уехал к родителям в надежде, что глаз пропадет, если не на кого будет смотреть. Дома насторожились внезапным желанием сына «погостить», но расспрашивать не стали. Глаз приехал вместе с Тимофеем — в первую же ночь чертов пришелец вылез в его подростковой комнате. Склизкий, набухший, он выглядел еще более абсурдно на фоне зеленых обоев с футбольными мячами. Мама, вошедшая с пастельным бельем, ничего не заметила — спросила только отчего Тимофей такой бледный, не заболел ли. И правда, он понял, что болен. «Получается, только я глаз вижу. Я один в этом дерьме. Один схожу с ума», — заключил он с подобием смирения. «Все нормально, мам, просто немного устал», — кривая улыбка успокоила мать. На следующий день Тимофей уехал.
Оставалась последняя попытка — каждый день напиваться. Справлялся он с этим достаточно успешно. Первую неделю было даже весело: после работы, под какую-нибудь РПГ, Тимофей реками вливал в себя тошнотворное крепкое пиво, пока не выключался лицом в клавиатуру. Пытался он и подружиться со своим мучителем: «Ну что ты все палишь на меня? Я тебя не боюсь. Давай дружить, а? Как соседи будем. Хочешь пива?», — и плеснул из стакана в стену. Казалось, что горькое питье напитало безумный глаз большей злобой. Он продолжал расти, и с каждым днем яблоку становилось все теснее в своей орбите.
Нервы Тимофея начали сдавать, а бредовые идеи набирать силу. Чудовище, думал он, требует жертвы. Одна надежда — попасть под трамвай, или быть зарезанным в уличной драке. «Забирай, подавись, пусть это уже кончится», — не выходило у него из головы.
Сославшись на болезнь, он не ходил на работу. Дома Тимофей бывал все реже: целыми днями метался он по городу, катался на маршрутках от конечной до конечной, по ночам на последние деньги напивался в барах и нередко спал на скамейках. Осознание, что навязчивый наблюдатель — порождение его собственной психики заставило Тимофея всеми способами лишать себя памяти. Он старательно выдирал себя из привычной обстановки, лез на рожон, был готов сесть на самые убийственные вещества, лишь бы глаз физически не мог до него добраться. Но бессменный надзиратель был во всем — реклама оптики на призматоне, попрошайка с катарактой, собственный дикий взгляд на дне жестяной кружки. Тимофей не видел прохожих — только их враждебные глаза, прикованные к нему как уличные камеры видеонаблюдения. Отраженный в окне транспорта зрачок везде ехал за Тимофеем, возникая то на дереве, то на доме, даже на небе. Тимофей не просто видел глаз, но смотрел на мир сквозь его черную призму. Зрительные нервы затянулись в петлю на шее.
Прятаться было бессмысленно, и силы Тимофея иссякли. Он заперся дома, оставшись с глазу на глаз с мучителем. В пространстве без воздуха, света и времени он готовился к концу пытки. За грехи ли, от болезни или по абсурдной случайности – уже не имело значения. Отрицание и торг сменились принятием – глаз исчезнет вместе с ним. Тимофей, как обвиняемый, ждал приговора судьи. «Ну же, вылезай, тварь. Уже не боюсь. Хватит гляделок. Достаточно ты меня мучил. Умру и все тут. Устал. Я что, особенный какой-то? Когда все стало так дерьмово? Всем ли бывает так дерьмово, скажи мне, а? Все же было нормально, приличная жизнь была, что еще нужно? Да какая теперь разница. Ты приходишь без спроса. Нравится тебе, да?», — вопрошал он стеклянную пропасть как дуло пистолета.
5
Через неделю взволнованные родители примчались в квартиру сына. Как уехал, он перестал выходить на связь. Запертую изнутри дверь выламывали МЧС. В комнате было пусто. Только поразительно большое кровавое пятно на одной из стен. И много брызг, будто что-то лопнуло.