Автор: Алина Гребешкова, г. Нижний Новгород
Вода, вода, вода. Серо-голубая, бездыханная, то иссиня-черная, тревожная. Река вздымалась, стучала в висках. Мысли, как старая деревянная лодка, прохудились, заполнялись водой, не зацепиться, бросился бы в глубину, но нет сил на последний рывок. Провалился в колодец, липкие стены, чёрная плесень сжала горло.
Мягкая холодная рука легла на лоб.
– Кто ты?
– Настенька.
– Ты ангел? Я умираю?
Упал на дно. Серая пещера тянулась во все стороны, наползала темнотой, откуда-то сверху падали капли, но не долетев до земли, превращались в известняк.
– Настенька?! Пить… – попросил Костя.
– Не пей из копытца, козлёночком станешь.
Чудилось ему, что в лёгких булькает вода. Вскипятить бы – чаю попить. В горле пересохло, застрявший ком не откашливался. «Не возьмёшь», – грозил кулаком темноте. Но оказалось, что и не мужчина он вовсе, а рыба, и мысли у него рыбьи, и тело рыбье, и что он ненавидит рыбаков, и крючки, и блёсна, и сачки, а рыбы передают из поколения в поколение, что одному соплеменнику удалось спастись, выйти на берег и стать большим человеком в Рыбнадзоре.
– Если попался в сети – ему надо молиться, он поможет, – пробулькал золотисто-зеленый окунь. – Это все наши знают, а ты откуда?
– С Волги, – махнул Костя.
А сам подумал: «Зачем я соврал, я ж не с Волги? А зачем он спросил?».
Иссиня-белый потолок. Волна за волной. Сколько проспал? Час, сутки, столетие? Зелёные стены, лампочка почти умерла: тыньк-тыньк. И снова: тыньк-тыньк-тыньк. Вырвать бы её, закончить мучения. Заставил себя подняться. За окном серели зимние сумерки, фиолетились занавески то тут, то там. Новый год, что ли, скоро?
Вспомнил, что такой же свет был в стриптиз-клубе, куда он попал однажды по бесплатному купону. Когда-то он любил заглянуть в пятницу в ирландский паб, где можно было танцевать на столах, пить дешёвое пиво и знакомиться с пьяными дамами. Промоутер раздавала в курилке чёрные карточки. Алкоголь сказал: «А что ты теряешь? Потом всю жизнь жалеть будешь».
Приглушенный свет, шест, диваны. Потанцевав, девчонки подсаживались к клиентам, тёрлись кошачьими телами. Друзья, за которыми он увязался, покупали им виски, хихикали, показывая на Костю. Одна, с трудом оторвавшись от липкого дивана, подошла к нему: «Пошли?» Костя запомнил пьянящий весенний воздух, когда вышел из бара, отказавшись от предложения незнакомки. Денег в карманах не было, но разве это важно, если потом не отмоешься?
– Здрасьте, оголяйте самое драгоценное!
В дверях возникла маленькая женщина на ногах-тумбочках. Лёг на живот, отвернулся к стенке, почему-то вслух сказав: «Приоткрой фиолетовую занавеску своей жизни… За ней теперь рассада».
– Лечиться будем или балякать? Сейчас капельницу поставим, полегчает.
Лекарство капало то быстрее, то замедлялось. Косте думал, что это и есть жизнь: кажется, ещё много, работаешь как не в себя, на здоровье забиваешь, а потом бац. Машка ушла к своему тренеру, партнёры задерживают оплату – денег на ипотеку нет, не факт, что будут и через месяц, а добивает резкая болезнь, падаешь в омут, зарываешься в ил и спишь, спишь, спишь…Тысячу лет или пару часов – всё одно, нужно ли просыпаться?
Приходишь в себя от саднящего кашля, шатаясь, доходишь до кухни. Пьешь воду, она застревает в районе солнечного сплетения, а кашель всё скребёт по горлу металлической щеткой, задыхаешься, болят ребра и спина, кажется, что внутренности выплюнешь. По пути открываешь замок входной двери, набираешь соседу:
– Петь, здорово. Дома? Скорую на тебя вызову? Дверь только захлопни, если увезут.
Из десяти дней, которые нагадали врачи, Костя провел в больнице уже половину, но улучшений не было. В чугунной голове вертелось: «Курить и спать, курить и спать. Может, и не вылечат? И не придется думать, как заплатить ипотеку». Отмахнулся.
– Всё дрыхнешь? – ворвался мужик из соседней палаты. – Как самочувствие? Так никого не подселили к тебе? Царские хоромы!
– Ты бы не ходил ко мне, Витек. Заразно.
– А мне что? Один раз умирать.
– Да я за себя переживаю, – усмехнулся Костя. – Ты-то здоровый конь, непонятно только что здесь потерял. Всё на медсестер охотишься?
– А новенькую нашу видел? Анастасия Павловна! Грудь – во, бедра – во! А рука какая нежная, не женщина, а сказка!
– Во вкусах не спорят. Вздремну, пожалуй.
– Ну ты совсем старик. К женщине как надо? С поэзией, Костян, комплиментами, и она всё для тебя сделает.
Поэзии с Машкой не было. Детей и животных тоже. Плыли по течению с перерывами на ругань, когда криво, когда прямо. Как все. Потом Машка сказала, что с ним никакого будущего. Официально женаты не были, хоть и прожили пять лет. Машка поначалу просила, уговаривала и даже угрожала, потом перестала, а уходя сказала:
– Помнишь, как у Довлатова? Надо себя постоянно спрашивать: а не говно ли я?
Костя подумал: «Выпендривается, наверное, перед этим. Ишь, высокий, молодой, улыбается еще!»
– Удачи, мужик, – Костя захлопнул дверь.
«А может, я не прав? – он крутил в голове один и тот же вопрос, разглядывая больничный пол, покрытый полосатым линолеумом. – Может, и любовник из меня никакой? А может, и человек…никакой?»
Костя позвонил на работу, сказал где и в какой палате лежит, но никто не пришел, даже яблок не принес. С коллегами не сказать, что дружил, но на корпоративы ходил, смеялся над чужими шутками, пусть и не всегда веселыми, с начальством был обходителен, в курилке сплетничал, ничем не выделялся, был, как все. А может…
– Здравствуйте, Константин Викторович, – протянул руку старичок, внезапно появившийся в палате. – Давно хотел к вам наведаться, всё ждал ухудшения, а вы ничего, молодцом, держитесь!
– Улучшения вы хотели сказать? Юмор странный у вас для врача, конечно,
– Как себя чувствуешь, Костян? Пневмония, говорят. Лечишься?
– Лечусь. Но мы с вами, кажется, не знакомы и уж тем более на ты не переходили. Вы кто? И что делаете в моей палате?
– Что же ты, Константин Викторович, старых друзей не узнаешь? Я за тобой давно приглядываю.
– Здрасте – приехали. Психиатрическое отделение на этаж выше, – Костя вглядывался в старичка, но чем больше он пытался уловить черты его лица, выхватить хоть что-то, тем больше они расплывались: «Галлюцинации? Сон? Таблетки?».
– В сущности, ты прав, у всех бывают галлюцинации. А вдруг вся твоя жизнь до этого – это и была сплошная галлюцинация, а вот сейчас – настоящая жизнь? – он с лёгкостью запрыгнул на подоконник, поковырявшись в деревянной раме, отломил от нее кусочек, пожевал и выплюнул.
– Для галлюцинации ты очень активный, – Костя попытался рассмеяться, но лишь закашлялся.
– Помнишь, Катьку Берёзину из второго отряда? Детский лагерь «Звёздочка», кажется? Первая любовь…
– Помню.
– Так вот и она – галлюцинация. Но померла, к сожалению.
Костя заорал бы и убежал, но его парализовало:
– Как умерла?!
– Так откуда ж знаю? Ладно, пошутил, не померла. Но могла бы.
– Могла бы.
– И ты мог бы.
– И я бы мог…
– Эх, людишки… Стул брось, а то на шум прибегут, себе же хуже сделаешь.
– Ты кто?
– Больничник.
– Кто?
– Кто-что? Именительный падеж. Дух больницы.
– А от меня что надо?
– Да ничего, скучно мне, Костя. Хоть бы что нового! Двести лет слежу здесь за порядком. Чтобы мертвые – к мёртвым, а кому не надо, то к живым. А некоторые, как ты, и не живут вовсе и долго не умирают. Но ты человек умный, хоть и несчастный, вот скажи мне, зачем ты койку чужую занимаешь, смысл-то какой? Друзей у тебя нет, женщина ушла, на работе не уважают и не любят, да и ты никого не любишь. А хочешь Настенька твоя будет? Так сказать, напоследок?
Откуда-то появилась молодая девушка в белом халате, накинутом на голое тело, села рядом на кровать, прильнула бедром, прохихикала: «Посмотри, какой ты красавчик!»
Она протянула маленькое зеркало с черными разводами. Уставшие потерянные глаза, щетина, ещё не белая, но с проблесками – его тело уже готовилось к затяжной зиме. Будто впервые увидел себя. Недавно же только с друзьями отмечали его двадцать лет, а из друзей уже никого и не осталось, кто сам отвалился, у кого тромб, мамку похоронил чуть позже, потом денег вечно не хватало, потом проекты поперли, вот он главный специалист, вот руководитель департамента, вот Египет, вот Бали, вот ипотека в престижном доме. Всё, как у всех, и даже лучше. А потом ступор, всё стало бессмысленным, одинаковым: и Машка, и острова, и работа.
– Сдулся ты, Костян, всё себя оплакиваешь. Ты даже себе не нужен. Вот и ответь мне на вопрос, ты зачем чужую койку занимаешь? – беззубый старик рассмеялся, он становился всё больше и больше, пока не занял всё пространство палаты. – Что скрывается за фиолетовыми занавесками? – змеёй прошептал он. – Ни-че-го!
– А разве у всех в жизни есть смысл? Может, кто-то должен быть гумусом?
– Звучит красиво. Сам-то в это веришь? – старик вернулся в своё обличие. – То-то и оно. Если бы ты хоть во что-то верил, в кого-то…В себя, хотя бы. Пора тебе.
– Куда?
– Туда. На этом уровне ты смысла не нашёл…
– Но я не хочу умирать! Не сейчас, не сегодня! Я обязательно найду! Найду, слышишь?!
Костя проснулся от своего крика. Кровать вымокла от пота. Вскочил, ходил по комнате, пытаясь стереть с лица остатки кошмара. Накрыл озноб, залез под одеяло, но тут же стало жарко, подошёл к окну, но в городе было темно, ни одной фиолетовой занавески, ни фонаря, ничего. Пришёл сосед:
– Представляешь, во всем районе свет отрубили, а у больницы генератор. Вот он прогресс! Я чего пришёл, ты давай выздоравливай, спать невозможно, чего орёшь?
– А ты хоть делай вид, что в дверь стучишься, когда заходишь.
– Ну не серчай, Костян, сейчас ужин повезут, а потом Анастасия Павловна будет делать обход – тут же смысл жизни и появится! – Витёк подмигнул.
Макароны, вода с привкусом чая и рыба, похожая на развалины, будто кто-то пропустил ее через мясорубку и сложил, как пазл, заново. Но Костя впервые за много дней почувствовал невероятный аппетит.
– Вам лучше? – спросила медсестра, входя в палату.
– Кажется, да. Настенька?
– Анастасия Павловна, – поправила она и засмеялась. – Оголяйте драгоценное.
«Никакая она не тумбочка, и руки у нее действительно нежные», – подумал Костя, жмурясь от укола.