- «Каждая хорошая книга увеличивает пространство существования человека. Без этого он остаётся в узеньком пространстве своего мелкого эгоистического сознания».
- Анатолий Ким
Авторы идеи видеоинтервью: Мария Косовская и Илья Луданов
Интервьюер: Мария Косовская
– Почему вы начали писать?
Анатолий Ким: Я хотел стать художником. В Москву я приехал, чтобы поступить в художественное училище. Однажды, после третьего курса, находясь на практике в каком-то провинциальном театре, в Новокузнецке, я стоял за кулисами во время спектакля и один из актёров, который в это время исполнял свою роль, произнёс реплику из пьесы: «Ребёнок принёс мне горсть травы и спросил: что это?» Эта фраза произвела на меня совершенно магическое впечатление, и что-то изменилось в моём мировосприятии. И я начал писать стихи. Уже потом анализируя, почему эта фраза так повлияла на меня: «ребёнок принёс мне горсть травы и спросил, что это» я осознал, что в этот момент мне открылся внутренний объем Слова. Я понял, что весь окружающий нас мир наполнен поэтическими мотивами, стихами. Перейдя на четвёртый курс, на каникулах, путешествуя по Оке на пароходе, сошёл на пристани Нижнего Новгорода (он тогда назывался Горький), бродил там и писал стихи. А когда вернулся, уже осознал, что хочу писать прозу. Вы спрашиваете, какая была причина? Я не знаю. Всё моё литературное творчество, и стихи, и проза – приходило неизвестно откуда. В голове появлялась какая-то светящая точка, долго находилась во мне и в какой-то момент разворачивалась: приходила тема, приходило понимание, как и что писать. Считаю, что это была какая-то высшая воля. Она отвела меня от живописи, заставила страдать, переживать трудности, нищенствовать много лет, но неизменно идти по пути литературы.
– Вы же могли не подчиниться этой воле?
Нет, не мог. Она оказалась настолько сильная, что даже заставила меня пойти в армию, чтобы разобраться в своих устремлениях. После армии я ещё полгода проучился в художественном училище, потом бросил. Полностью ушёл в литературу. Писал сначала стихи, потом стал писать рассказы.
– Насколько я знаю, вы начинали с рассказов: деревенские, дальневосточные и так далее.
Эти рассказы похожи были на сказки. В их сюжетной основе всегда лежит жизненная ситуация: «Посадил дед репку. Выросла репка большая-пребольшая...» Я хотел написать сказки. Ими также наполнена вся наша жизнь. Надо только приглядеться.
– Вы согласны с тем, что вы представитель магического реализма?
Вся художественная литература – это магический реализм. Реальность, возникающая в результате творческой магии. Например, Гомер, особенно «Илиада». Какие там картины битвы между троянцами, греками, ахейцами. Я помню, как копьё ударило в голову противника и, пройдя насквозь, появилось с другой стороны. Гомер не был на этой битве. Он вообще был слепым человеком. Лев Толстой также не был на Бородинской битве, но реалистично описывал батальные сцены. Вот это и есть магический реализм. И вся художественная литература – это магический реализм, который правдиво рассказывает о том, чего не было в жизни писателя. И в этом магия.
Есть писатели, которые наблюдают за жизнью вокруг, в душе переживают то же, что и другие, и об этом пишут. Но я сделал для себя открытие. Что бы ни написал писатель, какое бы гениальное произведение он ни создал, оно, это произведение, всегда меньше, чем его духовное генетическое нутро, которое уходит в глубину веков. Мы же не в капусте родились, не прилетели с другой планеты. У каждого человека очень глубокое, бесконечно уходящее в прошлое генетическое начало. Думаю, что в моих произведениях отразилось корейское восточное генетическое нутро.
Вернувшись из армии, я начал писать прозу, но у меня ничего не получалось. Я пытался опереться на то, что читал у других писателей, потому что ещё не чувствовал «своего». Текст получался грамотный, но напоминал какие-то другие уже существующие тексты. Мне хватило ума понять, что у меня нет самого главного – собственного художественного языка. И у меня произошел кризис. Однажды я собрал свои рукописи и сжёг среди мусорных баков.
И уже после этого «самосожжения» мне вспомнился один сахалинский бомж из прибрежного городка, где я закончил школу и откуда приехал в Москву. Этот бомж, старый кореец, ходил по городу и побирался. Вспомнилось, как однажды он появился на пляже, где мы загорали, купались. Мне вдруг ясно представилось его тогдашнее абсолютное одиночество. Всё вокруг для него как бы отсутствовало. И он сам для окружающего мира тоже не существовал. Вспомнил своё одиночество, которое я ощутил, когда понял, что всё написанное никуда не годится. И тут произошло вот это... Я как бы стал этим бродягой. И его блуждающими глазами увидел всё. Его взгляд стал моим, я на какое-то время воплотился в него.
Я взялся за перо, вернее, за карандаш, я тогда писал карандашом на самой дешёвой бумаге, и написал повесть «Собиратели трав». Ещё не осознавая, я написал двухголосую фугу. Там описан пляж, где ходит бродяга, собирает бутылки и морскую капусту. И туда же приходит человек, больной лейкемией. Он знает, что его дни сочтены, он врач. Он всё бросил и ушёл на берег моря, умирать. И вот они встретились, два одиночества, не умея даже общаться друг с другом. Не понимающие один другого. Находившиеся в разных языковых измерениях.
Тогда, когда я начинал писать, было засилье социалистического реализма. Надо, чтобы была партийность, народность, социалистический романтизм и производственная тема. Приоритет общественного над личностным. Человек человеку друг, товарищ и брат. Из этих компонентов складывалась большая часть советской классической литературы. А у меня какой-то бродяга и умирающий человек. Но мне открылось их внутреннее духовное пространство. Я написал повесть, не надеясь на публикацию, но почувствовал, что у меня появился свой художественный русский литературный язык, свой текст.
– Вы говорите о теме одиночества, которая, как мне кажется, проходит красной нитью через всё ваше творчество. Одиночество и Единство. Роман-притча «Отец-Лес» – тоже про одиночество и единство. Повесть «Лотос», там тотальное одиночество перед смертью. Получается, что язык пришёл вместе с этой темой?
Я смог почувствовать живую душу человека, не придуманную, не «Овода» какого-нибудь, не «Павку Корчагина», а живую душу старого корейца, бродяги. У артистов это называется перевоплощением.
Много лет спустя, когда я подружился с Иннокентием Смоктуновским, он рассказывал о том, как к нему пришёл его актёрский метод. На фронте его назначили в похоронную команду. Они собирали погибших и укладывали на длинные телеги-фуры штабелями. Один ряд, второй ряд. И вдруг из нижнего ряда труп издал страшный стон. Вся похоронная команда кинулась разбирать завал. Подумали, что это живой. Достали этого человека. А он оказался мертвее мёртвых. Просто у него газы накопились и от давления вырвались через глотку. И вот Смоктуновский мне рассказал, что когда это произошло, он вдруг стал душой этого погибшего солдата, когда она ещё была жива. Он говорил, что каждую свою роль не может сыграть, пока не ощутит это внутреннее перевоплощение.
– А с другими героями ваших произведений у вас какие отношения? Например, семья Тураевых из романа-притчи «Отец-Лес»? Вы перевоплотились во всех трёх персонажей?
Про роман «Отец-Лес» должен быть особый разговор. Замысел пришёл ко мне опять-таки как горячая точка внутри. Это было перед концом Советского Союза, перед крахом того, что длилось 75 лет. Я начал эту вещь, ещё ничего о ней не зная, не имея никакого плана. Разворачивание этой точки совпало с тем, что я услышал в деревне Немятово, в которой жил много лет, рассказы старых людей, которые помнили дореволюционное время. Они рассказывали, что всеми этими землями владела семья помещиков Гречковых. Отец работал в Земстве, отстаивал интересы крестьянской общины, а сыновья его пошли разными дорогами. И вот эволюция их семьи, которая началась от отца и закончилась внуком, стала духовным полем моего романа.
У меня всегда существует одна рукопись от руки всех моих произведений. На той рукописи написано 3 сентября – начало. А закончил я её 28 декабря 1987 года. Именно в романе «Отец-Лес» я довёл до высшего уровня то, что называю полифонической прозой.
Желание написать полифоническую прозу пришло гораздо раньше, начиная с романа «Белка», даже с повести «Луковое поле». Началось это с прослушивания полифонической музыки Баха. Она основана на том, что в одну единицу времени звучат, гармонически переплетаясь, два или несколько мелодических линий. Трудность была в том, что природа литературного произведения линейна. Строчка следует за строчкой. Как преодолеть эту природу линейности литературы?
В повести «Луковое поле» есть вторая часть, которая называется «Сентябрьские голоса». Сезонные рабочие собрались вокруг костра, выпивают, и каждый рассказывает свою историю. Все пьяные, один говорит, другой перебивает, третий уже своё рассказывает. Но когда я всё объединил, получилась полифония. У каждой души свой голос, и она говорит о своём, но все они говорят о своих сокрушительных утратах. И это полифония внутренних монологов.
В «Белке» мне удалось достичь более ясного полифонического изложения. Там тоже внутренние монологи. Один персонаж начинает, его продолжает второй, и всё это в одном абзаце. Я знал, что если метод не будет понятен читателю, не отзовётся, то это будет провал. И, вы знаете, когда вышла книга, она взорвалась как бомба. Я понял, что метод, как говорится, работает.
Роман-притча «Отец-Лес» — это уже полифония не только внутренних монологов. Там я включил полифонию эпики, то есть в одном абзаце происходит одно эпическое действие и тут же другое.
Вся история человеческая, в том числе и наша советская история, состоит из злодейств. Одна группа людей убивает другую. В романе-притче «Отец-Лес» я хотел собрать, сколько смогу, картины человеческих страданий и преступлений, с которыми мир должен расстаться ради того, чтобы продолжить своё существование. И поэтому в романе много межчеловеческих страданий и преступлений, немецкий концлагерь, русский концлагерь, и так далее.
Готовый роман я принёс в журнал «Новый мир», который тогда издавался чудовищными тиражами. Два с лишним миллиона тираж. Представляете, два миллиона! Они взяли и напечатали мой роман в трёх номерах. Это впервые за историю журнала, чтобы одно произведение было напечатано в трёх номерах.
– В романе есть образ Христа. Могу я про него спросить?
Это уже в конце. Дело в том, что я тогда ещё не был крещён. Но каким-то образом подходил к этому моменту, читал Евангелие. Я крестился после того, как роман вышел. Но Христос появился у меня уже в конце романа. Там, помните, героиня одна маленького ребенка бросает в воду.
– Я как раз про это хотела спросить. Почему она ребенка бросает в воду? Почему ребенок оказывается Иисусом?
Он там поплыл, поплыл и взмыл в небо. Потом у меня изображено Вознесение. Пришли все апостолы, и он вознёсся на их глазах. То есть я связал эти моменты. Христос пришёл, и он бессмертен. Он принёс с собой понятие бессмертия. Роман начинается с того, что человечество, сотворив злодеяния, не имеет права существовать. А в конце мы приходим к тому, что возможно очищение и искупление этого зла. Но только если следовать Учению Христа, то есть не смерть за смерть, око за око, а возлюбить, как Христос, ближнего как самого себя.
– А хотела бы спросить про образ леса как вместилище всех человеческих душ. Как он появился?
Лес мне открылся как молчаливый свидетель наших человеческих дел. Мы бегаем под деревьями, а деревья стоят и созерцают сверху. В романе есть философия леса. Она совпадает с философией Христа. «Живи, не принося вреда окружающим людям, не убий». Философия леса тоже такая же. То есть учение Христа связано с философией леса. Дерево рождается на одном месте и живёт, не претендуя на другое, соседнее, оно питается от земли его соками в необходимом для его жизни размере и не отнимает этой пищи от соседних.
– В романе «Отец-Лес» много жёстких моментов, которые тяжело читать. Я думаю, их было тяжело писать. Как вы справлялись с тяжёлыми эпизодами?
Мне помогло знание искусства живописи. Если писать ночь чёрными красками, чёрным по чёрному, получается только чёрный квадрат. Если писать белый свет, как говорится, только белыми красками, тоже ничего не получится. Только лишь в силу контраста получается изображение. Полифония позволила мне самые жестокие сцены, например, в камере смерти, совместить с другой эпической картиной природы. Эпизод, где люди погибают в газовой камере, сжатые друг с другом, когда уже совсем невыносимо становится, переходит в описание того, как в деревне в вечернее время пригнали стадо. Это благостный момент. Звучат певучие голоса хозяек, зовущие своих бурёнок. Пастух щёлкает кнутом. Весёлый праздник жизни! И повествование переходит прямо от газовой камеры к картине «Вечернее возвращение стада».
– Какие ещё романы появились после романа-притчи «Отец-Лес»? Такие же, может быть, сильные?
Есть у меня, скажем, «Остров Ионы» и «Радости рая».
– Насколько я знаю, «Остров Ионы» и «Радости рая» связаны между собой.
Они связаны по поэтике, по уровню свободы. Если в «Белке» и в романе «Отец-Лес» я ещё считаюсь с привычными для литературы и культуры канонами, то тут я вышел на абсолютную свободу. Эта свобода началась с романа «Остров Ионы», свобода планетарная. А в романе «Радости рая» – свобода Вселенская. Но, понимаете, Маша, все эти вещи, замечательные сами по себе и для меня, оказались малодоступны простому читателю, который привык к совсем другому, к другой литературной культуре. И в этом моя драма и трагедия, может быть…
Творческий процесс писателя, сложного писателя, – как Андрей Платонов, Франц Кафка, – это особое состояние. Оно сродни сновидению. Оно подобно выходу в космическое пространство. Или в квантовое пространство, где физические закономерности проявляются совсем по-другому. Вот в моем квантовом пространстве слова употребляются те же самые, но в особом состоянии психики, и они рождают совершенно иные смыслы.
Я это обнаружил и у других писателей. В первую очередь у Франца Кафки. Он описывает сновидения как случившийся факт. Или вот у Андрея Платонова. У него есть повесть «Река Потудань». Там такой эпизод: шёл путник, устал и решил лечь на тёплый берег озера отдохнуть. Он лёг, и ему приснилось, как какое-то испуганное, с мокрой шерстью существо пролезло к нему в горло и, в панике царапая «цопкими» коготками, стало пролезать дальше. И человек проснулся, пошёл в воду и прополоскал рот.
– Как думаете, какая судьба ждёт ваши книги?
Сейчас меня вроде как подзабыли. Меня читают мои преданные читатели, элитарные, на протяжении почти полувека. Но массовый читатель так до конца и не освоил мою авангардную литературу.
Бывает, что некоторые писатели исчезают в «подводном течении» литературного мейнстрима. Не только моё творчество. Творчество многих хороших писателей уходит в забвение. Фёдора Сологуба сейчас кто знает? Андрея Белого и его роман «Маски». Даже сам Платонов! Многие ли сейчас читают «Чевенгур», «Джан», «Счастливая Москва», «Ювенильное море»? Молодой читатель этого не знает. Сложные тексты требуют глубокого погружения.
Меня обвиняют в том, что я оторвался от читателя, уйдя в свои эмпиреи. Что оторвался от текущего литературного процесса. Поэтому уже несколько поколений читателей меня не знают. Но точно знаю и осознаю, что всё, что я написал, всё, что мне дано было сделать, всё это нужно людям. Я исполнил свой долг перед высшими силами, даровавшими мне талант и вдохновение.
Рассказы мои будут читать, это я знаю. А вот сложные вещи: «Остров Ионы», «Радости рая», «Фиолетовая осень Хокусая» – не знаю. Но я доволен тем, что сделал. Я отвечаю за каждое своё слово и строчку. Это была работа честная, не конъюнктурная, не ради «мамоны». Это было исполнение какой-то высшей воли. В этом я, наверное, отличаюсь от многих писателей, которые хотели завоевать Олимп и завоевали его. Но я был в подчинении чего-то высшего. Поэтому я ни о чем не беспокоюсь. Я благодарен Всевышнему и судьбе. Я ничего не достигал упорным трудом. Не пахал, утирая тяжкий пот со лба, не исповедовал «ни дня без строчки». Всё пришло само собой.