Текст: Кира Гольдберг (Литературный институт, семинар В. В. Артемова)
В 2025 году Франсуа Озон решился экранизировать роман «Посторонний» Альбера Камю. Главный герой, Мерсо, едет на похороны матери и не проявляет никаких сожалений по поводу утраты. Затем он возвращается в свою обычную, размеренную жизнь. Беседует с соседом-сутенёром и помогает тому составить письмо, чтобы отомстить девушке. Наблюдает, как другой сосед, Саламано, бьёт свою собаку. Заводит роман с Мари. И весь этот привычный ход жизни меняется после убийства араба на жарком пляже.
Камю пишет от первого лица. Стиль его – сдержанный, почти репортажный, только фиксирующий факты. Именно через эту интонацию мы и знакомимся с главным героем. Но всё же... Мерсо не настолько безразличен и равнодушен, каким кажется на первый взгляд. Когда дело касается природы – окружающего мира в широком смысле – Мерсо сбивается на поэтическую интонацию: «Брызги рассеиваются в воздухе, точно кружево, или падают на лицо тёплым дождём»; «Дневной гомон спадал, ясно слышались крики газетчиков, затихающий писк сонных птиц в сквере, зазывные вопли торговцев сандвичами, жалобный стон трамвая на крутом повороте и смутный гул...».
Озон выбирает другой путь – отчуждение. Закадровый голос персонажа мы слышим только дважды – после убийства араба (ровно в середине фильма) и во время тюремного заключения (в финале). Большую часть фильма мы не слышим мысли героя. Впрочем, иногда Озон меняет точку видения, и камера, вместо того чтобы показать Мерсо в контексте каких-то событий, фокусируется на событиях, приближаясь к деталям. Так, избегая слов, Озон (вслед за Камю) демонстрирует, что Мерсо чутко относится к этому миру. Время на таких кадрах словно растягивается. Шелест листьев платана во дворе. Жук, ползущий по каменной стене. Птицы, кружащиеся высоко в небе. Люди на оживлённой улице. Пробегающая по полу в тюрьме крыса. Застывший на руке сверчок.
Следующее, что стоит отметить, – это «окрашенность» тех самых событий и деталей, свет и цвет. Текст Камю – красочный: «просторное небо, синее и золотое», «зеркало пошло жёлтыми пятнами», «день ещё немного померк», «над крышами стало краснеть», «небо стало зелёное», «раскалённый песок мне теперь казался багровым». И, конечно, важен здесь лейтмотив солнца, которое преследует Мерсо с самого начала, буквально проделывает путь вместе с ним, освещает его: «Удивительно, как быстро солнце поднималось всё выше». Помимо солнца есть и слепящее небо, и яркий свет лампы в комнате с материнским гробом, и уличные фонари, и бледные звёзды, и сверкающий песок, и залитый светом кабинет следователя. Мерсо кажется, что после выстрела в араба он «стряхнул с себя пот и солнце». Но солнце остаётся. Оно сияло в день похорон матери, в день убийства араба, солнце всегда было и будет. Ласково-равнодушно оно будет просачиваться сквозь тюремные прутья, а в зале суда Мерсо обвинит его в совершённом преступлении.
Озон, в отличие от Камю, цвета избегает и представляет всё в чёрно-белом виде. Примечателен тот факт, что в 2016 году он снял фильм «Франц» – преимущественно чёрно-белый, но всё же с немногочисленными цветными вставками (так была реализована идея о том, что чёрно-белый формат подчёркивает траурное настроение послевоенной Европы, а цвет акцентирует внимание на ностальгических воспоминаниях). Повторимся, теперь Озон от цвета отказывается. Но, возможно, именно это решение помогает сфокусироваться на свете и подчеркнуть его интенсивность в разных сценах. Сияющие фонари во дворе богадельни. Свет проектора в кинозале. Лучи солнца, пробирающиеся сквозь ветви. Постоянно бликующее солнце, не оставляющее героя и вечно напоминающее о себе – в автобусе, на уличных вывесках, на воде, на бокалах и столовых приборах, на наручных часах (которые всё равно не подскажут, когда же придёт конец, даже если приговор озвучен). Интересны отдельные сцены, в которых есть жалюзи, занавески, решётки на окнах – Мерсо на этих кадрах как бы исполосован светом, и визуально это считывается как некое предчувствие беды.
По-разному Камю и Озон расставляют и смысловые акценты. В начале повести мы читаем, как Мерсо отвечает своему начальнику, отпрашиваясь с работы: «Я ведь не виноват». Озон же начинает фильм со сцены в тюрьме. На вопрос, что же он натворил, Мерсо говорит: «Я убил араба». И если Камю разворачивает события линейно, то с точки зрения Озона история Мерсо обращается вечным припоминанием, причём припоминанием с особенным вниманием к деталям, которые важны, чтобы впоследствии убивать время в тюрьме. Кадры заключения сменяются картинами прошлого. Повторимся, в отличие от фильма «Франц» здесь всё – чёрно-белое. Но полусумрак камеры явно контрастирует с более ярким, насыщенным утром в квартире. Озон буквально рисует светом.
Стоит обратить внимание и на две ключевые сцены – сцену убийства и сцену суда. В обоих случаях из-за жары Мерсо чувствует сонливость и усталость. Но это не ленивая размеренность, которую ощущаешь после того, как искупаешься и полежишь на песке. Напротив, это нечто тяжеловесное и гнетущее. Камю пишет: «Я ничего не различал за плотной пеленой соли и слёз. И ничего больше не чувствовал, только в лоб, как в бубен, било солнце да огненный меч, возникший из стального лезвия...» Озон показывает, как на пляже перед выстрелом воздух дрожит, бликует солнце. Он выбирает план покрупнее, приближается к арабу, детально рассматривает его. И, наконец, звучит выстрел, а затем ещё четыре.
В сцене суда Камю сосредоточен в основном на трёх фигурах – Мерсо, защитника и прокурора. Но Озон уделяет внимание и «фону». Люди на скамье сидят, обмахиваются веерами, газетами, шляпами. Изредка, словно усмехаясь, заглядывает и бликует солнце. Все эти размеренные движения руками, лёгкие покачивания создают убаюкивающий ритм. Лица этих людей размываются, а сами люди вытирают пот со лба от невозможной жары.
Как бы парадоксально ни звучало, и Камю, и Озон дарят нам жизнеутверждающий финал. Мерсо признаётся: он впервые смог открыться навстречу «тихому равнодушию мира», он чувствует своё сходство с ним и потому счастлив.
Можно закрыть книгу, можно выключить фильм или выйти из кинозала, но никому не убежать от истины, о которой напоминают и Камю, и Озон: все мы приговорены. Однако приговор этот можно прочесть с разной интонацией.