Текст: Евгения Николаева, г. Королев
Ненавижу Ларису Огудалову. У нас дома два способа проводить свободное время: либо мама читает нотации из-за моих оценок, либо мы смотрим её любимый «Мохнатый шмель на душистый хмель». В том месте, где вступает цыганский хор, и Яша с гитарой заводит свою партию, мама начинает танцевать.
— Давай со мной, — скидывает она тапочки и месит ногами ковер, изгибаясь, как ядовитая лиана. Я сижу в кресле и молчу.
— Ну что ты такая противная, — перекрикивает мама голосящих, — Смотри, как я танцую, что ты сидишь надутая!
«Ненавижу», — думаю я в этот момент. Ненавижу главную героиню. Ненавижу ее налитые слезами овечьи глаза. Ее влюбленный взгляд в сторону этого усатого придурка. Надо просто валить оттуда, неужели не понятно. Соглашаться на все и валить. Уехать в Париж с пузатым, сбежать с цыганами в конце концов. Цыганки мне нравятся. Они не изображают из себя приличных и талии у них не очень тонкие. Цыганки видно, что живут в свое удовольствие. Я бы тоже так хотела, но у меня не получается. Есть и одновременно жить в свое удовольствие.
Я ем всегда, когда никого нет дома, это приблизительно с обеда и до вечера, и потом еще в самые поздние часы, когда мама спит и можно оторвать кусок батона или утащить из кухни банку консервов, закинувшись на ходу курицей из супа. Мама не ест белый хлеб и говорит, что это пустые калории. Еще она не пьет чай с сахаром, и показывает мне, какая у нее узкая талия и ровная осанка, прямо как у Ларисы из фильма. Маму могли бы снимать в кино, но она хотела учиться на врача, завалила экзамены в универ и пошла в техникум, став библиотекарем. Поэтому дома у нас стоит огромный шкаф с книгами, а свою мечту поступить в институт она транслирует мне.
— Не дай бох, не поступишь! — орет она, выкатывая глаза в мой дневник и тряся им над головою.
В такие моменты она становится похожей на Медузу-горгону. Ее вьющиеся волосы как антенны вытягиваются вокруг искаженного лица и шевелятся, раскачиваясь в разные стороны. Второй ее любимый сценарий — «принесешь в подоле». Это я не знаю откуда, в подоле я могу принести разве что кекс «Столичный» с изюмом, два батона и пять больших «Свердловских» булок, чтобы сжевать в один присест. В своем девятом классе я дружу только с неодушевленными предметами, так что риски сведены к нулю.
Сегодня у нас была физра и, когда урок закончился, Нелли Иосифовна, наша физручка, позвала меня в свой кабинет.
— Катя, у тебя скоро щеки из-за ушей будет видно, — сказала она, и, словно не целясь, выстрелила резиновой пулей. Только та не разорвалась внутри, а застряла в организме, и от этого щеки начали раздуваться, краснеть и заполнять собой все пространство тесной маленькой комнатки.
— Ты давай что-то делай, пусть мама тебя на диету посадит, займись спортом. Прям в свинью превратилась, — продолжила она, беспечно потряхивая мелкими кудряшками и закидывая ноги в кедах на свой учительский стол.
Мне казалось, она хорошо ко мне относится. Я любила волейбол и лыжи, а то, что не могла прыгнуть через козла и залезть по канату, так не у всех же это должно получаться. Мне вообще думалось, никто не замечает, что я толстая. Это вижу только я, а для окружающих людей ничего не меняется. Но теперь стало ясно, что это не так.
Стало ясно, что мой позор видно всем и надо правда что-то делать.
Я иду по улице, уже утро, но все еще темно. Я делаю вид, что иду в школу, потому что мама может посмотреть в окно и увидеть, что я не вышла из подъезда, не пошла наискосок по парку и не исчезла в маленьком переулке, теряющемся в желтых и коричневых кленовых кронах. В моем портфеле лежат учебники и книга из нашего домашнего шкафа. На самом деле я иду не в школу. Сейчас я поверну из переулка, сделаю большой круг и вернусь домой, постоянно избегая встречных людей, которые все как один в моем представлении знают, что я вру и прогуливаю.
Я захожу в наш подъезд. Уже светло, все разошлись по работам и делам, дом затих. Чтобы не поднимать шума, иду пешком на девятый этаж. Там заканчивается жилая часть и начинается чердак. Я очень осторожно открываю кованую железную решетку. Она должна быть на замке, но его кто-то сбил, и в этом месте остались отметины. Иду выше, еще два пролета, и я у входа на чердак. Он кажется бесконечным черным провалом. Пахнет пылью, лифтом, жженой резиной, мусоркой и мокрыми тряпками. Два дня назад я пришла сюда в первый раз, и мне мерещится, что в недрах этого пространства обитают какие-то неведомые монстры. Идти туда страшно, но и назад дороги нет. Мне надо похудеть, прежде чем вернуться в мир нормальных людей. На входе в чердак кто-то поставил старый деревянный ящик. Он стоит здесь на манер стула, и я, стараясь не думать, кто сюда ходит кроме меня, устраиваюсь на ящике, долго слушаю звуки, которыми полнится дом, не нахожу ничего страшного и лезу в портфель.
Кроме собрания сочинений Льва Толстого дома не осталось ни одной книжки, которую бы я не прочитала. Я открываю заложенную с вечера страницу и проваливаюсь в придуманный мир. Читаю, пока не замерзну или пока лифт не начинает работать, развозя возвращающихся с работы людей. Шахта лифта близко, и кажется, вот-вот кто-то выйдет на девятом этаже, поднимет голову и увидит носки моих ботинок, торчащие через решетку лестницы. Тогда я ухожу подальше от ящика, вглубь черного чердака и жду, когда мой пульс и грохот лифта успокоятся.
— Смотри не наступи, там грязно, — говорит мне фигура, чуть видимая в черноте чердака.
Сердце пропускает пару ударов, а потом бешено несется, ухая в барабанные перепонки. Ноги становятся ватными — хотелось бы дать деру, но, как говорится, пока нет такой возможности.
— Ты кто? — спрашиваю я мальчишку. Глаза немного привыкают к темноте, и уже видно, что это не кошмарный бомж или страшный пьяница. Это парень, ростом чуть повыше и, наверное, где-то мой ровесник. На нем странного вида пальто, похожее на форму со стоячими воротничками, какие носили мальчики с картинок, что попадались мне в учебнике.
— Я Коля. Николай Иртеньев, — щелкает он каблуками и улыбается. У него добрые глаза и очень хорошая улыбка.
— Николай?! Извини, но ты ужасно похож Колю, про которого я читаю вот в этой книжке, — киваю я на зеленый томик Толстого.
— Все верно, это я и есть. А ты уснула и вызвала джинна из бутылки, — еще шире улыбается он.
— Хочешь сказать, сошла с ума? — Почему-то от этой мысли мне ничуть не страшно.
— Нее, ты так усиленно читала про меня, что вызвала мой дух. Мы, персонажи книг, можем явиться перед читателем, если очень сильно захотеть.
— Да ладно выдумывать, ты тут тоже школу прогуливаешь, признавайся. Я уже третий день не хожу, — вспоминаю я о своей реальности, и проблемы наваливаются с удвоенной силой.
— А зачем ты ее прогуливаешь? — мой новый знакомый толкает маленькую дощатую дверь, и я вижу небо с летящими по нему кусками мокрого снега, — разрешите пригласить вас на крышу, — он галантно протягивает руку в перчатке. Пара железных ступенек, и мы оказываемся на воздухе.
— Я худею. У нас через неделю дискотека, а я в платье не могу влезть. Малиновое такое, с поясом. Цвет фуксия, очень модное. Только я его натягиваю, а пояс уже не сходится.
— И как, получается худеть?
— Не получается, Коль… Это как раз и есть ужасная катастрофа. Если я не перестану есть по ночам, я не похудею, значит, не смогу пойти в школу, значит, навсегда останусь здесь сидеть. Знаешь, как я себя ненавижу за безволие.
— Да я сам такой же, — отмахивается он. — Каждый день обещаю себе начать новую жизнь, не объедаться, учить экзамен, всех любить. А прыщи! — он показывает на свой пламенеющий красным нос.
Я неуверенно беру его под руку, и мы проходим до края крыши и обратно.
— Кать, давай ты все-таки завтра иди в школу. Узнают же, выпорят.
— А ты? Ты больше не придешь?
— Приду. Если захочешь. Только я не знаю, как это работает, но ты просто знай, что я есть.
— Ладно. Ты красивый, — вдруг выпаливаю я и замечаю, что мне легко и совсем не страшно смотреть ему в глаза.
— Шутишь, значит. Над человеком с таким широким носом, толстыми губами и маленькими серыми глазами, да?
Он делает вид, что сердится, но я вижу, что ему приятно.
— Ладно, мне пора. Я буду о тебе думать, — прощаюсь я и радостно сбегаю вниз.
Дома мама сварила новый диетический суп, но я сообщаю, что вообще буду пить только воду и через три дня смогу надеть свое платье на дискотеку.
— Доченька, а как же мозг, ему же глюкозу надо, — говорит мама. — Я тут договорилась по блату с репетитором по математике, пойдешь сегодня вечером заниматься, поступать ведь надо будет. А он бесплатно позанимается. Я договорилась, он нашей семье обязан.
«По блату» — это любимое мамино после «подола» и «не поступишь».
Николай Никифорович живет в нашем же доме, в последнем девятом подъезде на первом этаже. Дверь открывает невысокий толстый старик с одутловатым бледным лицом и седыми усами, в майке-алкоголичке и синих трениках.
В прихожей сильно пахнет бульоном, отставшими от стен обоями и старостью. Потолок обшит деревянными панелями. В комнате стоит мебельный гарнитур, орет большой ламповый телевизор и очень душно. Так душно, что окна совсем запотели и по ним как будто стекают капли пота.
— Душа моя, — произносит математический репетитор, неприятно шевеля усами, — это Катенька, моя новая ученица!
Его душа выходит из кухни, где все это время гремела кастрюлями, и вытирает руки о передник. Это совсем маленькая, высохшая старушонка, на спине ее угадывается небольшой горб, обтянутый застиранным халатом в красный и розовый цветок.
— Какая свежая девочка, — скрипит она из-под горба, протягивая мне свою тощую лапку. Я здороваюсь и зачем-то приседаю, словно девочка из немецкой сказки.
Николай Никифорович ведет меня в дальние комнаты, сюда меньше проникает тяжелый запах пищи, но ощутимее пахнет старостью. Он притворяет дверь, усаживает меня за откидной столик и задает пример на тригонометрию, в которой я ничего не смыслю. Мы начинаем с азов, он объясняет, как устроен тригонометрический круг, выводит несколько формул и говорит, что пора сделать перерыв.
— Не хотите ли мороженого, Катенька? — Его усы снова шевелятся. Я, как приличная девочка, разумеется, отказываюсь. Поем я и дома, вернее, я вообще решила обходиться без еды. — Катенька, — он берет меня за руку, — у вас такие красивые пальчики.
Я содрогаюсь и молчу.
— Все ровненькие, а мизинчик такой немножко кривенький, смотрите. Ну что за прелесть! — Николай Никифорович берет мой мизинец и тянет к себе. Я выдергиваю руку.
— Может быть, компота? Со сливами! — оживляется он, подскакивает и с неожиданной прытью отворяет дверь балкона. Там, в линолеумном полу показывается крышка люка. В их балконе устроен большой вместительный погреб, сообщает мне Николай Никифорович. «Поближе к земле», — зачем-то добавляет он, подмигивая, открывает люк и лезет за банкой, а я вижу черноту подвала, уходящего куда-то ощутимо вниз. Дождавшись, когда его лысина скроется из вида, я отступаю в большую комнату, чтобы быть поближе к выходу. По телевизору показывают любимый мамин фильм, он кажется родным посреди чужого океана безумия. Когда я вхожу в комнату, героиня стоит на берегу реки и задумчиво слушает протяжные гудки проплывающих пароходов. До цыганских плясок еще далеко. Я забиваюсь в угол и чувствую, что сейчас зарыдаю.
— Ну, — бросает мне Лариса через плечо.
— Лариса, простите, не знаю, как вас по отчеству, помогите мне, пожалуйста, можно я отсюда уйду! — взмаливаюсь я, хватаясь за пульт от телевизора, как за спасительную соломинку.
— Ты пульт-то положи, — поводит плечами Лариса. — Ненавидела, значит, меня, ненавидела, а теперь помогите и можно я уйду. А что Кольку своего не попросишь?
— А я не знааю, как его выыызывааать, — мое лицо кривится и начинает реветь.
— Не знает она. А каково мне живется, ты знаешь? Ты представила хоть раз, как я живу в этих условиях! «Сбежать с пузатым» — резко поворачивается она, передразнивая мои мысли, и мне делается стыдно. — Куда я побегу, к цыганам в табор, да? Со стариком? А вот сама не хочешь со стариком пальчиками крутить чего-то, а? — Она уже орет прямо с той стороны экрана, становясь еще красивее, но тут же успокаивается и мелодично произносит: — Они специально все деревом обшили, не услышит тебя Коля. Ладно. Отойди-ка.
Я отхожу к двери. Телевизор вдруг как будто чихает, раздается хлопок, и трубка вспыхивает синим огнем, который мгновенно перекидывается на занавески. Я рывком открываю дверь и вываливаюсь на мокрую улицу.
Три дня я ничего не ем и исправно посещаю школу. Каждый раз, когда рука тянется к батону или колбасе, я вспоминаю окно, по которому катятся капли, и жирный запах бульона начинает заползать в мои ноздри. Мама волнуется, что отпустила меня в дом, где случился пожар, а я волнуюсь, что завтра дискотека, а пояс так и не сходится на талии. Вдруг придет Нелли Иосифовна, и мои щеки снова начнут надуваться, как два воздушных шара? А если меня вообще никто не заметит и не пригласит танцевать? А если все будут смотреть на меня и смеяться?
Я лежу в кровати, ворочаюсь и не могу заснуть, в бок упирается что-то твердое — это книга, которую я хотела почитать перед сном. Я открываю наугад и попадаю в то место, где герой едет к Валахиным, придумывая себе новую Сонечку с изрезанным и, скорее всего, подурневшим лицом, а потом сам себя ставит в неловкое положение, решая, что вот именно сейчас ужасно в нее влюблен.
— Вольно же вам надо мною смеяться, — раздается его голос со стороны моего письменного стола. — Вы в таком конфузе никогда и не были, наверное. — Я вскакиваю и хочу закричать от радости. — Тссс, тихо, Катя, разбудишь всех, — шикает он.
— Коля! Коля! — шепчу я, почти выкрикивая его имя. — Как же я тебе рада! Пошли завтра со мной, а?
— Нет, завтра не могу, зато могу сейчас. Собирайся.
Я быстро накинула пальто, и мы пошли на крышу. Сначала не было ничего необычного — те же сквозняки, та же вонь и сваленные в углу тряпки, но мы шли дальше, туда, где я никогда не бывала до этой ночи. В самую темноту чердака, в самое чернильное сердце неизведанного. Звякнули невидимые ключи, это Коля открыл какую-то дверь. На меня хлынул поток света тысячи люстр. Мы оказались в середине бала. По зеркалу пола скользили великолепные пары, повсюду лились то бравурные, то нежные звуки музыки. Вдруг я заметила, что всё остановилось и все смотрят на нас.
— Мадмуазель, — громко воскликнул Николя, протягивая мне руку, — могу ли я надеяться, что вы удостоите меня танцевать с вами вальс?
Из книжек я помнила, что даме полагается склониться в реверансе и подать кавалеру левую руку. Дальше я видела только его глаза и несущиеся вокруг подсвечники, музыкантов, танцующие пары, кринолины и Ларису Огудалову в объятиях солидного господина.
— Но как же так! — успела крикнуть я ей.
— Подумала, что помереть всегда успею! — ответила она и умчалась в новом вихре танца.
Утром заполошно собираюсь — пояс застегивается как надо. Уже на пороге поворачиваюсь, ощущая себя королевой если не всей вселенной, то этого мирка точно.
— Мам, ну как я тебе? — Мама сидит тут же, в кресле прихожей.
— Жирная. Но красивая, — пригвождает она, и я делаю первый шаг в безвоздушное пространство.