Текст: Евдокия Варакина
Магия текста
Свою первую сказку Маргарита Николаевна написала в пятьдесят лет для внука Коленьки.
Внука тогда оставили у нее почти на неделю, пока дочь с зятем летали по горящей путевке в Турцию.
Коленьке было шесть лет, и в первый вечер у бабушки он долго не засыпал, ворочался. Плакал беззвучно и покладисто.
- По маме скучаешь? – понимающе спросила Маргарита Николаевна. Коленька согласно скривил губу и заплакал в голос.
- Жил-был в Дальнем лесу гном Добродей, - замогильным голосом начала Маргарита Николаевна. Коленька от неожиданности притих. Маргарита Николаевна поняла, что первой фразой ей не отделаться.
Через пятнадцать минут Коленька, оглушенный головокружительными приключениями гнома, беспомощно заснул, а Маргарита Николаевна, деля свое внимание между остатками приготовленной для любимого внука лазаньей и белым полусладким, внезапно замерла от мысли, что она теперь, как минимум, сказочница, вроде с детства любимого Толкина и Андерсена, а как максимум – начинающая писательница.
Когда вернувшиеся с югов дочь и зять забрали Коленьку домой, Маргарита Николаевна долго тосковала. А затем решительно села за ноут мужа, который стоял выключенным со дня его смерти, и медленно напечатала: «В одном далеком, но прекрасном лесу жил гном Камнезол». Так Маргарита Николаевна добровольно, в здравом уме (недопитый бокал красного не считается) и твердой памяти, вступила на путь танталовых мук, сизифова труда, нерукотворных памятников и неблагодарных читателей.
Первый писательский фестиваль разделил жизнь Маргариты Николаевны на «до» и «после». Она везла на разбор ту самую, первую, любимую, отшлифованную сказку про гнома (в новой редакции – Дальнеглаза), а также его друзей и недругов.
Везла она этот текст с трепетной надеждой и законной материнской гордостью.
Сколько сладких минут провела Маргарита Николаевна, придумывая характеры персонажей! Как тщательно, сверяясь со схемой в книге Джозефа Кэмпбелла, рекомендованной на писательских курсах, выстраивала арку героев!
Как ликовала, когда увидела свое имя в списке финалистов!
С какой заботой подбирала и надписывала необычные открыточки для всех остальных участников своего семинара!
С каким стыдливым трепетом и девичьим восторгом, с трудом вмещавшимся в ее грузное пятидесятилетнее тело, читала биографию своего будущего мастера!
И как растерялась Маргарита Николаевна, когда этот мастер, довольно известный писатель лет на десять помладше нее, вежливо, но строго спросил:
- Для чего вы пишете? И как давно начали?
Услышав, что пишет Маргарита Николаевна уже три года, он сдержанно покачал головой и посоветовал ей подумать, что именно она хочет сказать миру своими историями. И уверена ли она, что говорить это стоит именно с помощью текстов.
- А внуку нравится, как я сочиняю, - тихо, но упрямо соврала Маргарита Николаевна.
- Прекрасно, - с преувеличенным энтузиазмом подхватила вторая мастер, приятная женщина возраста Маргариты Николаевны, - такой вид творчества называется терапевтическим. Сказки для домашнего использования, автофикшн, чтобы пережить последствия травм и разочарований…
Участницы семинара, все намного младше, чем Маргарита Николаевна, обращались с ней вежливо и тепло. Восхищались ее вязаной шалью, с благодарностью приняли открытки, в ответ одарили ее закладочками, ручкой с котятами и даже шоколадкой, сфотографировались с ней на память и посоветовали никого не слушать и писать, как сердце подсказывает.
С фестиваля Маргарита Николаевна увезла тяжелое чувство, что она занимается не своим делом, и тягостно-манящее словосочетание «магия текста», которым мастера одаривали избранных.
Дома Маргарита Николаевна решила последовать совету мастера и говорить с миром на других языках.
Сшила две фетровые брошки подругам – одну с лесной речкой, вторую с морем и чайкой.
Освоила технику декупажа и преобразила обе своих безликих деревянных табуретки в африканские седалища, вдохновляюще-яркие и бодрые, с синими слонами и черными тамтамами.
Сделала, руководствуясь роликами в интернете, мыло, крем для лица и самодельный блокнот. Умылась склизким и очень неприятным на ощупь мылом, пахнувшим, как честно призналась себе Маргарита Николаевна, никакими не экзотическими фруктами, а вполне себе домашней кошачьей мочой.
- Дура ты, Николавна, -продолжая марафон откровенности, сообщила Маргарита Николаевна своему отражению в зеркале, после чего в сердцах выкинула мыло, а заодно и блокнот с кремом, в мусорное ведро, обругала авторов обучающих роликов забористой фразой, которую однажды слышала от покойного мужа, и села переделывать сказку про гномиков.
За последующие семь месяцев Маргарита Николаевна сочинила двенадцать сказок, не прошла в три лонг-листа и прошла в один шорт, напечатала два текста в платных сборниках, придумала себе творческий псевдоним «тетушка Мята» и вступила в одно камерное писательское сообщество. Маргарита Николаевна быстро научилась ставить «сердечки» и «огонь» сообщениям своих новых приятельниц о выигранных конкурсах и заключенных договорах. Щедро одаривала «девочек» житейскими советами и словами дружеской поддержки. С готовностью участвовала во всех челленджах, старательно подсчитывала знаки и алки, отчитывалась об отправке текстов на конкурсы. Маргарита Николаевна связала себе вторую шаль, завела дома коллекцию травяных чаев и заварной чайничек с причудливой китайской птичкой на крышечке. Она научилась говорить «я писательница» так же естественно, как ее ровесницы говорят «у меня геморрой», и постить фотки с чашкой чая на фоне компьютера.
Но с собой Маргарита Николаевна была честна: ее тексты множились в геометрической прогрессии, приобретали всю большую филигранную выверенность – и оставались безнадежно вторичными, не вызывавшими отклика и понимания даже у внука Коленьки.
В ночь с 31 декабря на 1 января Маргарита Николаевна села подводить свои итоги года и читать чужие посты на эту же тему, как полагалось в ее писательском сообществе. Прочитав первый пост, содержавший списки шортов, публикаций, поездок и писательских инсайтов, Маргарита Николаевна почувствовала непонятную смесь зудящей зависти и детского восторга. Решив соблюдать новогодние традиции и практиковать «здоровую радость» от успехов «писательских сестер», Маргарита Николаевна сходила на кухню и достала из шкафа бутылочку турецкого вина, подаренную ей дочерью в самом начале писательского пути, казавшегося тогда таким радостным и беззаботным. Налив в изящный хрустальный бокал рубиновую жидкость, Маргарита Николаевна от всего сердца чокнулась с экраном телефона и постаралась написать искренний комментарий с пожеланиями творческих успехов, новых договоров, книг и читательской любви. Приглушив непонятную горечь во рту сладким турецким нектаром, Маргарита Николаевна наполнила бокал снова и мужественно перешла к посту следующей знакомой писательницы.
Происходившее дальше Маргарита Николаевна помнила смутно. Утром она проснулась в своей кровати бесстыдно обнаженной, девственно чистой (не считая липких винных пятен на простыне), невинной в своем беспамятстве, радикально исключенной из чата своего камерного писательского сообщества и забаненной в единственной соцсети, где она регулярно выкладывала свои задушевные писательские посты. Валяющаяся рядом книга знакомой писательницы, к портрету которой были пририсованы кривые рожки, борода, усы и подписано неприличное слово с орфографической ошибкой, подтверждала, что конец новогодней ночи Маргарита Николаевна провела на редкость бурно и плодовито. Через ноющую головную боль пробивалось смутное воспоминание, как, помимо обличающих и зажигательных постов, которыми она засЫпала весь бездарный и мещанский писательский мирок, Маргарита Николаевна жгла над бокалом с остатками турецкой амброзии какую-то бумажку, пытаясь выговорить непослушным языком пожелание «магии текстам».
Изнемогая от стыда, похмелья и ощущения собственной никчемности, Маргарита Николаевна, кое-как одевшись, побрела в беспросветную новизну народившегося года, чтобы выпить крепкого кофе в какой-нибудь уютной кофейне. По привычке заселфившись с чашкой капучино, она хотела бросить фотографию в чат своего камерного сообщества – и вспомнила, что опозорена и изгнана навеки. Больше по привычке, чем по зову души Маргарита Николаевна достала из сумочки писательский блокнотик с набросками. Обежала взглядом пустую кофейню, чтобы выбрать объект «зарисовки». Заметила за столиком у стены молодую пару, напрягла слух. Парень рассказывал девушке, как много он зарабатывает, как его ценят клиенты и не любит, но терпит начальство. Девушка нервно тянула кофе и покладисто кивала. «Первое свидание», - констатировала про себя Маргарита Николаевна и застрочила в блокноте.
В какой-то момент, несмотря на весь писательский азарт, Маргариту Николаевну стало подташнивать от самодовольства и самолюбования кавалера. «А что, если бы это был магреализм?» - подумала Маргарита Николаевна и вчерне набросала что-то типа логлайна. Кафе. Первое свидание. Парень долго рассказывает про себя. Истории очень скучные, девушка поддакивает, кивает. Пьют кофе. Не знают, что это волшебная кофейня. Внезапно они не могут сдержать те настоящие слова, которые прячутся за их светской бесед…
Маргарита Николаевна не успела дописать последнее слово – девушка внезапно резко встала, отодвинув стол.
- Ты дебил? – прозвучал на все кафе ее истеричный голос. – Как ты можешь думать, что все твои идиотские истории могут быть хоть кому-то интересны?
- А как ты можешь думать, - голос парня оказался тоненьким и похожим на поросячий визг, - что с такой внешностью ты вообще кому-то окажешься нужна?
Оба вылетели из кофейни, толкнув друг друга на прощание.
- Фига се, - громко прокомментировал бариста. – Как в комедии прям. Абсурд, блин. Или магия.
Маргарита Николаевна вздрогнула от знакомого слова и, не веря самой себе, тихо повторила: «Магия… магия текста».
К концу второго дня экспериментов стало понятно: магия у текстов Маргариты Николаевны и впрямь появилась. Не та, в толстовском или набоковском понимании, а самая примитивная и буквальная. Но при этом хлипкая и ограниченная в масштабах.
Тексты Маргариты Николаевны не могли остановить войны или радикально изменить судьбу даже отдельного человека. Не выздоравливали тяжело болевшие, не мирились безнадежно поссорившиеся.
Но человек, которого описывала Маргарита Николаевна, мог пролить кофе на свой или чужой свитер, позвонить по телефону или даже найти в кармане пятьсот рублей. А вот пять тысяч уже почему-то не мог. Не хватало магии. «Пить надо было меньше, когда желание загадывала, глядишь, и волшебство посильнее бы было», - покаянно сетовала Маргарита Николаевна.
Первые недели создание ограниченно-магических текстов изрядно разукрасило серые будни Маргариты Николаевны. А тут подоспел и неожиданный подарок – третий в ее жизни финал писательского конкурса, да не где-нибудь, а в городе на Неве.
На этот разбор Маргарита Николаевна собиралась уже не как сентиментальная бедная Лиза на свидание к Эрасту, а как опытный полководец, поставивший всё на эту решающую битву. Она выбрала для обсуждения не теплый и добрый текст про гнома Серосмысла, а жесткий и ироничный рассказ про неразделенную старческую любовь.
Решив подстраховаться, Маргарита Николаевна в Сапсане накидала короткий очерк про немолодую начинающую писательницу, которую очень задушевно и трогательно хвалили на разборе и в качестве награды предложили публикацию в журнале. «Электронном», - добавила Маргарита Николаевна, решив не наглеть.
«Есть в ваших словах какое-то трепетное волшебство, - застенчиво сказала ей самая юная участница семинара. – Позвольте, я вас обниму?». Немолодая писательница светло улыбнулась». Вместе с лиричным финалом «волшебного текста» Сапсан бодро подвез Маргариту Николаевну к месту ее триумфального блиц-крига.
…Когда мастер закончил разбор текста Маргариты Николаевны, в аудитории воцарилась тяжелое молчание. Маргарита Николаевна сидела, не поднимая головы, механически втыкая в блокнотный лист ручку с забавными кошечками. Воткнуть – выткнуть, воткнуть-выткнуть.
- Разрешите не согласиться, - раздался вдруг нежный голос молодой девушки с роскошными длинными волосами, струившимися по ее плечам и спине, завораживавшими, приковывавшими внимание. Маргарита Николаевна подняла на говорившую взгляд и, как пьяная, все смотрела и смотрела на эти волосы, словно пытаясь зацепиться за них, укрыться под ними, избавиться от того тошнотворного ощущения, которое накрыло ее после слов руководителя семинара.
- Мне кажется, в этом рассказе, при всей банальности образов, есть какой-то искренний трепет…
- Здесь есть манипуляция, - фыркнул мастер. – Желание кичиться своей старостью и старостью героя. Мол, не будете же вы беспощадны к тому, кто так уязвим. А мы – будем. Литература – не богадельня. И я скажу прямо: если вы к своим пятидесяти годам не обрели магию текста….
Глаза Маргариты Николаевны сузились. Она задышала тяжело и хрипло, как бык, учуявший кровь ненавистного матадора. Склонившись над блокнотом, она с животным сладострастием застрочила: «Не успел мастер вернуться домой с писательского фестиваля, как случилось непредвиденное: ему позвонили с основной работы и с легким весельем в голосе сообщили, что в его услугах больше не нуждаются».
Подняв голову от текста, Маргарита Николаевна с удовольствием вслушалась в журчание речи мастера: он на все лады хвалил экспериментальный фантастический рассказ молодого, подающего надежды… Звонок мобильника прервал тираду маститого писателя. Взглянув на экран, он извинился перед участниками семинара: «Выйду на минутку, с работы звонят». Маргарита Николаевна с нежностью погладила блокнот, положила его в сумку и встала.
- Не расстраивайтесь, - бросила ей вслед девушка с роскошными волосами. – У вас обязательно…
Маргарита Николаевна брела по набережной Мойки. Перед ее глазами вставали герои Достоевского, бедные, жалкие, пытавшиеся тем или иным способом покончить с собой. Жестко усмехнувшись, Маргарита Николаевна подошла к парапету. Прислонив блокнот к перилам, она криво набросала: «Девушка отбросила назад свои роскошные волосы, растерянно проговорила в трубку: «Вы хотите издать мою повесть? Гонорар и роялти? Да, разумеется, я согласна».
Легонько похлопала блокнот: не подведи. Пусть и на этот жест благодарности хватит нашей с тобой магии.
Подождала для верности пять минут. Посмотрела серьезно и строго в сумрачное питерское небо. Хотела найти самые верные, самые честные слова, но подвернулись случайные, из когда-то прочитанной Коленьке сказки: «Горшочек, не вари». Помолчав, Маргарита Николаевна для верности добавила: «Да провались эта магия к…». И припечатав пожелание крепким словцом, с размаху закинула любимый блокнот в бурные потоки реки.
- Дура ты, Николавна, - вздохнула Маргарита Николаевна, проследив, как блокнот нелепой раскорякой шлепается на лед зимней Мойки. – Финал – и тот слила.
И решительно зашагала в сторону Московского вокзала.
Бескомпромиссно-четкие, линейно-верные, вставали перед ней дома зимнего Петербурга. Строгие, холодные, предъявляющие ей Гамбургский счет, не делая скидку ни на возраст ее, ни на опыт, ни на наивность души.
Где-то здесь звенела молодцеватой удалью Сенная, глухой тоской гудела Петропавловка, роковым выстрелом пульсировала Черная речка.
Шла Маргарита Николаевна, окутанная зимней сыростью царского Петербурга, ежась в дырявой шинели Акакия Акакиевича, пачкаясь липкостью раздавленного леденцового петушка Мармеладова, прощаясь с грезами своими, прощая себя, принимая себя и свою бездарность.
Царапались внутри нее непонятные звуки, скреблись, прорастали болью, пустотой и нежностью.
Ты – пуст. Ты чист. И резь Невы…
Тряхнув головой, Маргарита Николаевна отбросила бредовую строчку.
Как побитая собака, строчка, поскуливая, поползла ей вслед.
…Пройдет три слепящих, честных, разрезающих все до костей и смыслов года, прежде чем на одном поэтическом семинаре молодой мастер проникновенно скажет Маргарите Николаевне, уставшей, постаревшей, с пятнами пота подмышками, с простой тетрадкой в клеточку, лежавшей перед ней, тетрадкой, исписанной ровными строчками: «Вы – поэт, Маргарита Николаевна. В ваших стихах – особая магия».
И никогда не узнает он, какой ценой достался ей этот его комплимент – и насколько он был ей уже не нужен, насколько не соизмерим был с тем, чем насладилась, чему ужаснулась, чем выжжена и переплавлена оказалась за этих три бесконечных года ее бессмертная душа.