Текст: Екатерина Трошина
Велик Иннокентий Смоктуновский, подаривший записи пушкинских стихотворений вечности. Нерукотворный памятник на века воздвиг себе Михаил Козаков. Обаятельно и нежно знакомил с любовной лирикой Василий Лановой. Блистал в чтецком амплуа Олег Даль.
Но стоит оказаться в крае, где степь отражает небо, и кумирам придётся потесниться на пьедестале – передать, как читают Пушкина калмыки, невозможно. Надо слышать.
«Расскажу тебе сказку, которую в ребячестве мне рассказывала старая калмычка...»
Казалось бы, после череды грандиозных юбилейных торжеств и непрекращающейся рефлексии пишущих и читающих сами рассуждения о том, что «весёлое имя» превратилось в штамп, стали таковым. Тем удивительнее, что республике чужда болезнь, описанная Довлатовым: «Все обожают Пушкина. И свою любовь к Пушкину. И любовь к своей любви».
Пушкина здесь и впрямь любят, но не декларативно и болезненно, а деятельно и изобретательно. Ещё полгода назад гости радушной республики могли наблюдать настоящий моноспектакль: в столпе света, проникающий в кибитку этнопарка «Церен», появлялся на тот момент главный редактор газеты «Хальмг унн» Евгений Владимирович Бембеев и начинал длинный рассказ об истории калмыцкого народа. И когда благодарный слушатель уже переламывается пополам от смеха, представляя себе вхождение верблюдов в Париж в 1814 году, среди домбр и сагайдаков слышатся поэтические строки:
- Я видел, как коня степного
- На Сену пить водил калмык,
- И в Тюльери у часового
- Сиял, как дома, русский штык!
Это ещё Фёдор Глинка – присказка, сказка будет впереди.
– Александр Сергеевич Пушкин много «путешествовал», – игриво произносит Евгений Владимирович. – В 1829 году выехал ранней весной из Петербурга на Кавказ, и начало лето застало его в калмыцких степях. Вы и сами понимаете – у нас очень жарко... Иногда температура поднимается до сорока градусов. Представьте, Пушкин едет-едет в такую погоду, и вдруг...
Дальше – театр. Перед глазами живо встаёт картина, как любимец муз видит если не в точности кибитку из «Церена», то очень похожую, заходит, обнаруживает молодую семью и не отказывается от пиалы наваристого калмыцкого... чая. Тут следует длинное лирическое отступление, без которого о Пушкине и говорить-то преступно.
– Вы уже пробовали джомбу, наш чай? – интересуется рассказчик и, дождавшись утвердительного ответа, улыбается. – Так это вы, что называется, облегченную версию пили. Пятнадцать-двадцать минут на заварку, добавить молоко, соль и мускатный орех. А Пушкин-то...
А Пушкин, согласно повествованию, пил чай куда ядрёнее – раньше калмыки готовили его на бараньем бульоне. По-европейски образованный человек, гурман, любитель высокой кухни с готовностью принимает напиток из рук прекрасной девушки, неукоснительно следующей стародавнему принципу «лучшую еду отдай гостю». Пробует.
– Так вот... – подытоживает Евгений Владимирович. – У него аж кудряшки выпрямились! Зато в этой светлой голове сразу же родились строки, ставшие классикой русской литературы: «Прощай, любезная калмычка...», – и гортанно смеётся вместе с окончательно оттаявшей аудиторией.
История настолько художественна, что, когда в монологе упоминается калмыцкая сказка из «Капитанской дочки», невольно примеряешь этот жанр и к изложенному. К счастью, искателям истины помогает сам Александр Сергеевич, неизменно красноречивый и точный в «Путешествии в Арзурум»:
«Я не хотел отказаться и хлебнул, стараясь не перевести духа. Не думаю, чтобы другая народная кухня могла произвести что-нибудь гаже».
На вкус и цвет – в 2026 году туристы джомбу любят, уважают и охотно покупают друзьям и родным в качестве сувениров. А калмыки любят и уважают Пушкина. Завидная преданность друзей степи.
«Море синее зажгли...»
Есть у сотрудников государственного заповедника «Чёрные земли» хобби – слагать легенды и впечатлять гостей не только сайгаками, орланами белохвостыми и ходулочниками, но и полуимпровизированными историями, рассказываемыми с таким вдохновением, что каждый калмык минут на десять становится джангарчи с «Джангаром» собственного сочинения.
- – Корнея Чуковского читали? А лисички?
- – Взяли спички.
- – К морю синему?
- – Пошли.
- – Море синее?
- – Зажгли.
И удовлетворенные собеседником, сотрудники везут озадаченного гостя к объекту, коронованному хитровыдуманной подводкой. Им оказывается труба, которая вблизи напоминает кипящую кастрюлю. Вода то и дело переливается через край, а сквозь отверстие бьёт сильной струёй прямо на камни.
– Включайте режим замедленной съёмки, – загадочно слышится в степном воздухе, и вся группа послушно открывает камеру на телефонах.
Секунда – и от поднесённой зажигалки вода вспыхивает (!) языками пламени, своенравно тянущимися к собравшимся. Кто-то подносит руки, и вопреки ожиданиям жест не сопровождается воплем. Ручной огонь. Не кусается.
– На самом деле это выходит из-под земли метан. Но у Чуковского-то красивее... А помните, как море тушили?
– Пирогами и блинами?
– Вот-вот. Это Корней Иванович увидел, как мы обряды проводим. Борцоки, например, в котелок бросаем...
С борцоками к моменту посещения заповедника знаком каждый: жаренные во фритюре кусочки теста тринадцати форм – первопроходцы на пути к сердцам леди и джентельменов через желудок.
Обстоятельность, с которой преподносится история создания «Путаницы», убедительна до невозможности, но бывалый турист не преминёт возможностью подтвердить красивую историю фактом, а потому, приехав на Фестиваль тюльпанов в 2026 году, спросит у Евгения Владимировича Бембеева, находящегося уже в статусе министра культуры и туризма региона:
– А Чуковский на самом деле бывал в Калмыкии?
– Нет... – посмеётся Евгений Владимирович. – Это всё наши умельцы придумывают. Так-то у любой легенды должна быть доказательная база... – и тут же добавляет, точно огорчившись из-за потери одной карты в литературной колоде. – Зато о калмыках писал Гоголь!
«Смугл, черноволос, широкоскулист...»
Чему быть – тому не миновать: думал ли Николай Васильевич о том, что его очерк «Волжские калмыки в Астраханской губернии» будет представлен широкой аудитории калмыцким поэтом аж в 1963 году? Думать, может и не думал, но вышло именно так. По-гоголевски.
Давид Кугультинов – яркая звезда на небосклоне литературы уникального народа, и любой гид с готовностью процитирует строку-другую из его текстов:
- На свете – только степь и небо.
- На свете – птицы, степь и я!..
Тем монументальнее его находка – несостоявшийся сборник очерков «Земля и люди», задуманный Гоголем, не помешал состояться очерку – правда, в альманахе «Теегин герл» и с аннотацией самого Кугультинова.
Комментировать – только портить:
«Замечательный всякий случай рождает у калмыков песню. Взамен рифм строки начинаются с одинаковых букв и звуков. Предметы их: подвиги наездников, достоинства коней, любовные приключения, странствия, где были, что ели, что делал их хозяин. Часто является наклонность к иронии и оригинальная острота».
И когда взгляд путешественника, покидающего приветливую землю, падает в аэропорте на вывеску кафе «Любезная калмычка», лицо непроизвольно освещается улыбкой.
Остроты калмыков действительно оригинальны.