Текст: Виктория Беляева, г. Ростов-на-Дону
Механизм
Я реставрирую кукол. Звучит как начало юморески про одинокого неудачника, хотя, по факту, так и есть. Мне двадцать пять, я работаю в мастерской при антикварной лавке на окраине, и за два года через мои руки прошло столько фарфоровых младенцев, целлулоидных пупсов и довоенных медведей с вываленными глазами, что можно самому открывать музей советского детства. Чужие и свои игрушки я чинил с детства. С того дня, как дед помог отремонтировать допотопного заводного петушка. Магия случается в момент, когда отжившее свое старье вдруг становится живой вещью — с историей и красотой.
Что до остального? Ася ушла от меня год назад. Я не считал, но смартфон безжалостно выдал нашу совместную фотку за пару дней до ухода, и я удалил приложение, чтобы больше никаких напоминаний.
— Ковыряться с механизмами проще, чем с отношениями, — сказала она тогда, стоя в дверях с сумкой. — Оставляю тебя в хорошей компании. Знаю, что не особенно заметишь моего отсутствия, так что… В общем, Лёнь, желаю найти человека, с которым тебе и в реальности будет интересно.
Я промолчал. Потому что куклы не просят тебя выбирать между ними и работой. Куклы просто ждут, когда ты их починишь. Хотя, может, я и вправду тогда думал, что Ася права. Её отсутствие меня освободит от каких-то бесконечных обязательств и выяснений.
В тот вечер, когда всё началось, я как раз доделывал немецкую куклу тридцатых годов — девочку с шёлковыми ресницами и шарнирами, которые щёлкали, как суставы. Карлович, хозяин лавки, уже ушел домой, и я остался один в этом царстве пыльных витрин и стеклянных глаз.
Звонок в колокольчик прозвучал требовательно.
На пороге стоял интересный человек. Сухой, подтянутый, в болотном пальто с бархатным воротником, хотя на улице был плюс пятнадцать. Лицо — как у учителя латыни из дореволюционной гимназии на архивных фото: бледное, с тонкими губами. Особенными были и глаза — такого прозрачно-серого цвета, живые и острые. Когда он посмотрел на меня, показалось, будто он видит не меня, а что-то за моей спиной. Я невольно оглянулся. Там никого не было.
— Вы Лёня? — спросил он с лёгким, неуловимым акцентом. — Реставратор?
— Он самый.
— Мне порекомендовали вас как лучшего.
Я хмыкнул. «Лучший» в нашей среде обычно означает «самый дешёвый» или «самый безотказный».
— Что принесли?
Он поставил на прилавок футляр. Обычно такие футляры таскают с собой скрипачи или коллекционеры бабочек. Чёрное дерево, потёртая бронза на углах, бархатная обивка цвета запёкшейся крови. Внутри лежала она.
Кукла была небольшой — сантиметров сорок. Девушка в старинном платье с высокой талией, светлые волосы убраны в сложную причёску, на губах — застывшая полуулыбка. Фарфор — тончайший, почти просвечивающий. Интересно выполнены глаза. Они казались живыми. Что за стекло, неужели настоящие изумруды? И какова сохранность – куклу явно берегли.
— Автоматон, — сказал человек. — Начало девятнадцатого века. Работа знаменитого мастера — барона Фридриха фон Эшвеге. Механизм износился, нужно восстановить полностью.
— А лицо? Костюм? Сохранность отличная, но обновить не помешает. Время есть время, — бросил банальность я, уже понимая, сколько нулей будет в чеке.
— Молодой человек, только механизм. Только внутренности! Внешность трогать нельзя ни в коем случае.
Я поднял глаза. В сером взгляде клиента мелькнуло что-то странное — не жадность, не гордость коллекционера. Тревога.
— Хорошо, — кивнул я. — Через две недели подойдите. Выдам вам квитанцию.
— Квитанция не нужна. Я приду, — сказал он и вышел, даже не спросив о цене.
Я остался один. Ого! Интересный персонаж, конечно. Да и кукла. Она лежала в футляре и смотрела на меня в упор. Я передернулся. Да ну тебя! Показалось, что она улыбнулась чуть шире, чем позволял застывший фарфор.
— Ладно, создание, — сказал я вслух, как обычно говорю игрушкам. — Посмотрим, что у тебя внутри.
Внутри оказалось чудо.
Я разбирал много механизмов — шарманки, музыкальные шкатулки, заводные игрушки. Но это было нечто иное. Тысячи крошечных шестерёнок, валов, пружин — всё умещалось в грудной клетке куклы, где у человека бьётся сердце. И каждая деталь была подписана. Не цифрами — старинной вязью.
Я работал допоздна, подсвечивая настольной светодиодной лампой. Снял заднюю пластину, прикрывающую механизм, и замер.
На внутренней стороне меди, скрытой под тонким бархатом, кто-то выгравировал надпись. Буквы были такими мелкими, что я с трудом разобрал их через лупу. Латынь. Я учил английский и немного немецкий, но латынь знал только по крылатым фразам из интернета.
Переписал текст в смартфон и загнал в переводчик.
«Qui amat, possidet nihil».
«Кто любит, не владеет ничем».
Я перечитал три раза, потом усмехнулся и отложил смартфон.
— Ну ни фига себе, — подмигнул я кукле. — У тебя внутри какие страсти бушуют. Вот понимай, как хочешь. Не может владеть или потеряет. Трудно как-то.
Кукла молчала. Шестерёнки блестели в свете лампы. Я полез в интернет искать, кто такой этот знаменитый мастер.
Информация нашлась. В дореволюционных журналах, в оцифрованных архивах, на форумах коллекционеров. Барон Фридрих фон Эшвеге — гениальный механик, создатель уникальных автоматонов, ученик самого Вокансона.
Дальше шла легенда.
В 1816 году барон потерял невесту. Девушку звали Катарина, она была танцовщицей, умерла от чахотки за месяц до свадьбы. Барон затворился в усадьбе, никого не принимал и, как писали современники, «впал в безумие от скорби». Через три года он вышел в свет с автоматоном — точной копией невесты. Кукла танцевала под музыку, кивала, даже, по слухам, могла шептать имя мастера. Барон возил её по салонам, собирая толпы зевак, а потом вдруг исчез. Усадьба сгорела дотла при загадочных обстоятельствах. Автоматон считался утерянным.
Дальше шли комментарии коллекционеров: «мистификация», «фантазии», «на самом деле механизм был примитивным».
Я посмотрел на вскрытую грудь куклы. «Примитивным» тут и не пахло.
— Катарина, значит, — сделал я реверанс. — Приятно познакомиться.
Закрыл механизм крышкой, убрал инструменты и лёг на диван в углу мастерской. Уходить домой не хотелось — старина-кот умер пару недель назад, ждала только немытая посуда.
Заснул я мгновенно.
Снилась девушка.
Она танцевала в луче света. Вокруг было темно, а она кружилась в этом единственном светлом пятне, и платье развевалось, и волосы следовали за поворотами. Она была поглощена танцем и печалью.
Вдруг повернулась ко мне, и я узнал лицо куклы. Только здесь, во сне, оно было живым.
Я проснулся от того, что в мастерской играла музыка.
Я взмок от духоты, сел на диване. В комнате было темно, только лампа над столом подрагивала жёлтым. Музыка доносилась оттуда. Тоненькая, дребезжащая, старинная — кажется, вальс.
Кукла стояла на столе. Её механизм крутился сам собой. Маленький валик с шипами задел струну, и шарманка внутри кукольной груди играла мелодию, которую никто не заводил.
Я потянулся плечами. Подошёл.
Кукла смотрела на меня. Стеклянные глаза следили за моим приближением.
— Что за дичь! — ругнулся я вслух. — Завод кончился лет сто назад.
Она моргнула. Медленно. Как живой человек, который только что проснулся. Я почувствовал, как по спине бежит табун мурашек.
Отшатнулся, ударился спиной о стеллаж, и на пол с грохотом посыпались коробки с запчастями. Музыка стихла. Кукла замерла в прежней позе — обычная фарфоровая статуэтка.
— Лёня, прими витамины, не тяни! — выдохнул я.
Утром я уже не сомневался, что всё это игра сознания. Ну, или последствия недосыпа и чтения инфы на форумах. Выпил кофе, умылся ледяной водой в подсобке и приступил к работе. Хотелось заняться именно ей. Остальные заказы могли подождать.
Механизм действительно требовал ремонта. Некоторые пружины ослабли, шестерёнки стёрлись. Я заказал у знакомого токаря несколько деталей, сам выточил пару осей. Работа шла хорошо, но не так скоро, как я решил сначала.
В назначенный день явился заказчик.
Карлович провёл его в мастерскую и оставил нас наедине. Старик в пальто стоял у стола и смотрел на куклу с таким выражением, с каким смотрят на спящего, больного ребёнка — с нежностью и тревогой.
— Знаете её историю? — спросил он, не оборачиваясь.
— Нагуглил, — ответил я. — Барон, невеста, пожар. Красивая легенда.
— Это не легенда, — он наконец повернулся. — Это быль. И вы, молодой человек, можете стать её частью.
Я нахмурился:
— В смысле?
Он подошёл ближе. Зацепил меня птичьим взглядом.
— Душа Катарины заперта в этой кукле, — сказал он спокойно. — Барон, обезумев от горя, использовал знания, которые не должен был использовать. Месмеризм. Алхимию. Думал, так возвращает её к жизни. На самом деле он заточил её дух в механизм. Она здесь уже двести лет.
Я молчал. Похоже, старик не в себе. Ухмыльнулся.
— Я тоже люблю всякие теории заговоров, но не то чтобы всерьёз.
— Я вижу чуть дальше. Посмотрите на неё. Разве может простой механизм смотреть так, как смотрит она?
Я не хотел смотреть. Но посмотрел. И снова поймал этот взгляд — стеклянный, но осмысленный. Я отвёл глаза первым.
— Ну, допустим, я поверю в эту... фантастику. Что дальше?
Мысленно я назвал странного старика бароном.
— Механизм изнашивается, — барон провёл пальцем по фарфоровой щеке куклы. — Ещё немного — и он остановится навсегда. Душа исчезнет. Растворится. Но можно иначе.
— Иначе?
— Можно дать ей новое тело. Перезаписать механизм.
Я ничего не понимал.
— Для этого нужен новый мастер, — пояснил старик. — Вы. Вы восстановите механизм до конца, а потом... потом вы должны будете запустить его, думая о том, кого хотите удержать, повторяя слова гравировки, глядя в лицо кукле. Кукла услышит, найдёт и призовёт ту самую девушку.
— Стоп, мы что, на Битве экстрасенсов? — я сморщился слишком откровенно.
— Осторожнее с цинизмом, молодой человек! Я знаю, о чём говорю. У вас наверняка есть кто-то, кого вы боитесь потерять. Или хотите вернуть. Представьте, что вы это сможете. Не фотографию, не воспоминания. Её саму. Голос. Прикосновения. Улыбку. Запах. Она будет с вами всегда.
Я сглотнул.
— Вы... откуда вы знаете?
Барон улыбнулся — впервые за всё время. Улыбка у него была страшная, как трещина на безукоризненном фарфоре.
— Такие вещи, молодой человек, написаны на лице. У вас в глазах тоска по той, которая ушла. Я прав? Да, я прав!
Я промолчал.
— Подумайте, — сказал он, надевая лакированные перчатки. — Я снова приду через неделю. Если согласитесь — доделаете механизм и получите награду не только деньгами. Знания. Возможность. Если нет — просто отдадите куклу, и мы разойдёмся.
Он ушёл. А я остался сидеть в мастерской, глядя на куклу и вспоминая Асю.
Ася.
Мы познакомились на третьем курсе. Она училась на дизайнера, я на реставратора. Вместе смеялись над старыми фильмами, вместе замерзали на остановках, вместе мечтали уехать в Европу, повысить мастерство и пожить культурой разных стран. Я помню, как она красила губы перед зеркалом в моей комнате. У неё была помада со вкусом малины. Когда она целовала меня на прощание, я потом весь день чувствовал эту малину на губах. Теперь я иногда покупаю малиновый чай. Дурацкая привычка.
А потом что-то сломалось, нас затянули будни, работа. Я засиживался в мастерской, она, устав от монотонности, ездила по конференциям. Потом возвращала меня к прежним планам. Но я не хотел ничего менять. Не хотел ни семьи, ни дома, ни тех самых путешествий. Чего я хотел? Свободы, наверное. Получил, что ж.
— Желаю найти тебе человека, с которым тебе и в реальности будет интересно, — сказала она в тот вечер. — Правда, желаю.
Я не нашёлся что ответить. И она ушла.
Я знал, что она сейчас с другим. Кстати, нашим бывшим общим другом Севкой. Листал её страницу в соцсетях и понимал, что искать другую просто не хочу.
А теперь мне предлагали вернуть её. Сим салабим — и всех дел.
Я думал об этом. Если эта сделка правда, ну вдруг? Даже инопланетян уже не отрицают. Правда, чего не попробовать. Чем больше думал, тем сильнее хотел вернуть Асю.
В одну из ночей в мастерской снова играла музыка, и я видел Катарину — во сне, в отражениях, в тенях на стене. Стало казаться, что я подцепил от барона биполярку.
Я доделал механизм. Вставил последнюю ось, отрегулировал пружины, смазал шестерёнки специальным маслом. Кукла лежала передо мной на столе, раскрытая, как пациент на операции. В её груди поблёскивало медное сердце с гравировкой.
Я достал смартфон. Нашёл в галерее видео Аси — то, где она смеётся на набережной, а потом посылает мне воздушный поцелуй, ветер раздувает волосы. Поставил перед собой.
— Интересно, вспоминаешь ли ты ту нашу поездку в Крым? — сказал я вслух.
Кукла смотрела на меня стеклянными глазами. Я закрыл свои и начал вспоминать время с Асей. Оно вернулось, ожило. Её голос, запах цитрусовых духов, название которых я так и не запомнил, её сопение у меня под мышкой. Малина на губах.
И вдруг я почувствовал. Холод. Он шёл от куклы, расползался по мастерской ледяными щупальцами. Да что за чертовщина, в конце концов!
Я вернулся к работе над куклой, взгляд уперся в гравировку.
«Qui amat, possidet nihil».
Я представил Асю. Не ту, которая будет сидеть дома и ждать, потому что механизм заставит её. А ту, настоящую — которая может уйти, может любить другого, может быть счастливой без меня. И которую я, оказывается, люблю. Именно такую. Живую. С её баночками кремов, забравшими всю мою ванную, разбросанными проектами, смешными веснушками.
Что ж, если эти бредни старика — правда, то его предложение — это подлог. Может быть, я раздолбай и, в общем-то, пустой человек, но не сволочь.
Я медленно достал отвёртку.
И вынул центральную ось.
Механизм вздохнул — иначе не скажешь. Из груди куклы вырвался тёплый воздух, и по мастерской пронёсся ветер. Фарфор на миг стал мягким, как кожа — лицо Катарины улыбнулось мне, а потом погасло. Стало просто куклой. Красивой. Старой. Пустой.
Я сидел, как будто меня оглушили чем-то тяжёлым. Что это вообще было?
Вскоре появился барон. Он долго рассматривал куклу, заглянул внутрь, и лицо его заострилось.
— Зачем ты убил её?
— Я дал ей свободу, — ответил я. — Гравировку читали? Вообще-то механизм работает как положено. Она теперь отличная кукла.
Он посмотрел на меня с ненавистью и облегчением.
— Ты ничего не получишь.
— Знаю.
Он забрал куклу и ушёл. А я остался с каким-то хорошим покоем.
Прошел месяц. Я разбирал завалы запчастей, когда звякнул дверной колокольчик.
— Есть кто?
Я улыбнулся голосу.
Ася легко вошла и махнула приветственно рукой. В рваных джинсах и свитере с сердечками, с мокрыми от дождя волосами.
— Привет, — сказала она негромко. — Шла мимо, решила узнать, как ты. Узнаю — как ты?
Я кивнул и поднял вверх большие пальцы, улыбаясь как дурак.
— Я думал о тебе, но… Чай будешь? У меня есть малиновый.
Она улыбнулась — чуть удивлённо, чуть тепло.
— Ты же не любил малиновый вкус.
— Что-то поменялось, — пожал я плечами.
Она кивнула и села в кресло, которое так любила раньше.