Автор: Слава Лесов, г. Модиин, Израиль
Звали его Павел Иванович Гречко, и он был единственный, кто соглашался фотографировать покойников. Не то чтобы остальные не умели. Умели, конечно, но находили причины. Кто говорил про технику, кто ссылался на занятость, а кто просто трубку не брал, услышав, откуда звонят. Гречко брал. Говорил: когда, записывал адрес и собирал сумку. Камера у него была старая, плёночная, немецкая, с облупившимся корпусом и царапиной на объективе, похожей на запятую. Несколько раз ему предлагали цифровую, ведь родственники покойных хотели снимки в тот же день. Он отказывал и говорил: плёнка честнее. Он имел в виду, что между съёмкой и снимком должна пройти ночь, время чтобы привыкнуть. Что он имел в виду на самом деле, и сам, наверное, не знал.
Павел Иванович жил один, в двухкомнатной квартире: одна комната была жилая, а другая тёмная. В тёмной он проявлял плёнку. Запах оттуда шёл такой, что соседка этажом ниже, Римма Аркадьевна, пожаловалась однажды в управляющую компанию и те написали письмо. Гречко его получил, прочитал, положил на стол рядом с другими бумагами, и забыл про него, как забывал почти всегда имена клиентов, адреса и даже собственные дни рождения. Зато лица помнил. Все лица, которые снял за тридцать два года работы, помнил так отчётливо, что, иногда засыпая видел их в темноте, спокойные нездешние лица людей, которые наконец перестали торопиться.
Было ещё одно. Он никому про это не говорил, да и себе не особенно: иногда, уже подняв фотоаппарат и поймав человека в кадр, он вдруг опускал его. Без причины, просто что-то говорило: «Не надо». Он не спорил, думал усталость или профессиональная привычка какая-то, мало ли. Однажды так вышло с молодым мужчиной на похоронах тёщи: Гречко уже нажимал, почти нажал, но убрал и отвёл в сторону камеру. Через три недели услышал от заказчицы: зять попал в аварию, фура въехала в бок на трассе, машину смяло, а он вышел сам, с царапиной на лбу, врачи сказали повезло, редкий случай. Гречко подумал об этом один раз и забыл. Мало ли совпадений на свете. Потом таких совпадений набралось семь. Он не считал специально, просто помнил лица.
Неприятность началась в октябре, со съёмки Авдеевых. Старик Авдеев, восьмидесяти одного года, умер тихо, во сне. Семья большая, шумная, съехалась из трёх городов, Гречко отснял всё как положено: гроб, венки, родственников, потом покойника отдельно крупно как просили. Плёнку проявил на следующий день, разложил снимки на столе, посмотрел на них и перестал смотреть. И снова посмотрел. В дальнем углу зала стоял человек.
Гречко его не помнил, хотя это само по себе ничего не значило, потому что он не всегда замечал, кто попадает в кадр, когда зал полный. Но этот человек стоял как-то не так. Остальные скорбели, или делали вид, или смотрели в телефон. Этот просто смотрел на гроб. Прямо, без выражения, в пальто слишком лёгком для октября. Гречко убрал снимок в конверт и отвёз семье. Анна Авдеева, невестка, просматривала их прямо при нём за кухонным столом, перекладывала, не торопясь. На человека в углу не обратила внимания. Или не увидела. Гречко не спросил.
Второй раз это произошло через три недели, на похоронах Зинаиды Максимовны Чуть. Фамилия редкая и Гречко ее запомнил. Зинаида Максимовна была маленькая, сухая, девяноста трёх лет, и лежала в гробу с видом человека, который наконец устроился удобно. Народу почти не было: троюродная племянница и двое соседей. Гречко отснял быстро и проявил вечером. Человек в пальто стоял у стены. Тот же или похожий, лицо чуть смазано, как будто шевельнулся в момент съёмки, или скорее всего рука дрогнула. Хотя рука у Гречко не дрожала тридцать два года. Гречко позвонил племяннице, спросил про незнакомого человека, высокого, в светлом пальто. Та подумала и сказала: «Нет, откуда, Зинаида Максимовна последние лет десять ни с кем не общалась, нелюдимая была, даже на рынок не ходила, всё по доставке заказывала». Гречко поблагодарил и постоял у окна. За окном шёл мелкий дрянной дождь, какой бывает только в ноябре.
За зиму вышло ещё четыре раза. На снимках с похорон Борисенко человек стоял почти рядом с гробом, и Гречко разглядел наконец: мужчина лет сорока, светловолосый, обыкновенный, из тех чьё лицо не запоминается, кто всю жизнь стоит где-то сбоку и никому не мешает. На похоронах Рашидовой этот человек был у самого входа, почти в дверях, как будто зашёл и раздумывает. На снимках с похорон маленького Стёпы Ковалёва восьми лет, утонувшего в реке в феврале и найденного через неделю, человека не было. Гречко просмотрел все кадры трижды. Только родители, одноклассники с белыми лицами и учительница, которая не знала куда деть руки. Гречко сидел над этими снимками долго. Думал, что может, поэтому и нет, может там незачем было стоять. Что он имеет в виду, понять не мог.
В марте позвонила женщина, Елена Сергеевна и ровным деловым голосом сказала, что умер муж и нужен фотограф. Гречко приехал. Муж немолодой, полный и краснолицый. Настолько красное это лицо было при жизни, что даже сейчас цвет не совсем ушёл. Коллеги с работы стояли кучками и переговаривались о своём, пришли, потому что надо и это было заметно. Елена Сергеевна держалась прямо и всё время что-то делала руками: переставляла венки, трогала скатерть, доставала телефон из кармана и убирала обратно, как будто боялась, что если остановится, то упадёт. Гречко снимал и краем глаза, справа у окна, увидел светлое пальто. Он опустил фотоаппарат. Человек смотрел на него, а не на покойника. Человек смотрел на Гречко! Раньше такого не было. Гречко поднял камеру и снял. Человек не шевельнулся, стоял и смотрел спокойно, без любопытства и без тревоги, как смотрят на вещи, которые хорошо знают. Гречко спросил у Елены Сергеевны кто тот человек у окна. Она посмотрела и сказала, что там никого нет. У окна никого не было.
Плёнку Гречко проявлял ночью, руки не дрожали, он специально проверил. Потом раскладывал снимки, не спеша, можно даже сказать, что медленно. Гроб. Елена Сергеевна. Ее рука тянется поправить венок. Коллеги. Окно. Человек у окна смотрел на Гречко с фотографии. Спокойно смотрел, прямо и чётко. Обыкновенное лицо, такое которое не запоминается.
Нет, знакомое лицо. Гречко понял это не сразу, а постепенно, как узнают слово на чужом языке, которое уже где-то слышали. Он видел это лицо каждое утро в зеркале, в ванной, когда брился. Гречко положил снимок на стол. Посмотрел ещё раз. Нет, не показалось. За окном было тихо, март, ночь, город спит или делает вид что спит. Гречко вспоминал прошедшие тридцать два годах и размышлял о том, что все эти годы думал: ведь это - работа, просто работа, кто-то же должен. А оказывается, он сам всё это время стоял у чужих гробов в слишком лёгком пальто. Он просто не знал об этом, никто ему не сказал. Потом подумал о семи людях которых не снял: о зяте с родимым пятном на лбу и о шестерых других, которых не знал по имени, но помнил в лицо, живых, ходящих где-то по своим делам. Выходит, отпускал, сам того не зная. А выходит, что мог и не отпускать.
Камера лежала на столе. Старая, немецкая, царапина на объективе похожая на запятую. Гречко накрыл её ладонью. Утром позвонят, они всегда звонили, он возьмёт трубку, спросит «когда» и запишет адрес. Поедет и будет снимать. Что ещё делать.