Автор: Виктория Сурина, г. Санкт-Петербург
Чем хороша жизнь в деревне – парковочное место искать не надо. Где захотел, там и припарковался, если, конечно, смог и вообще доехал. Паша каждый раз удивлялся, как бабушке удается договариваться с сельсоветом и чистить дорогу к обезлюдевшей деревне. Она давно была ее последней, заключительной жительницей. Бабушкина покосившаяся, но все еще крепкая изба, словно единственный золотой зуб, вызывающе торчала среди полусгнивших халуп.
Паша, по привычке, пикнул сигнализацией, хотя в этом не было никакой надобности, и осторожно ступил на дряхлое крыльцо. Оно тревожно скрипнуло, но все же не сломалось. Паша давно обещал поправить ступеньки, но как-то было не досуг.
Согнувшись в три погибели, он нырнул в сени, а из них, не раздеваясь и не разуваясь, прошел в избу. Внутри было натоплено и аппетитно пахло кислым тестом. Бабушка стояла спиной ко входу, месила в старой деже будущий хлеб, напевая себе что-то под нос. Ее сухие пергаментные руки уверенно и четко делали ту же работу, что и вчера, и позавчера, и пять, и десять, и тридцать лет назад. Когда-то она так же смотрела за ловкими движениями своей бабушки, а та своей… И Паше казалось, что эта непрерывная череда женских рук, теста и дежи – прочный фундамент, на котором все и держится. Но мать никогда не месила хлеб, и вряд ли жена будет это уметь. Бабушка последняя. Последняя из могикан. После нее череда закончится, и держаться будет не на чем.
Паша тяжело вздохнул, и этот вздох не ускользнул от чуткого уха бабушки. Как все старики, она умела слышать то, что считала нужным, и всякий раз превращалась в глухую, когда разговор был неприятен или неинтересен.
– Пашка! – она всплеснула руками и частички теста попали Паше на лицо. Бабушка ахнула и принялась все исправлять с помощью жесткого края, накрахмаленного передника. – А я тебя завтра ждала! Хлеб еще не готов! И пирожки!
От упоминания пирожков рот Паши наполнился слюной, а в животе заурчало. Утром он выпил только кофе, и ехал не останавливаясь, чтобы успеть засветло и до того как.
– Ты телик смотришь? У нас зараза новомодная. Грозятся город на карантин закрыть. Завтра мог уже и не доехать.
– Не, Паш! Давно не смотрела. Дел-то много. А что за зараза? Опасная?
– Да не, дурь какую-то придумали. Воду мутят. А за пирожки не волнуйся, я продукты с собой привез, сейчас принесу. Угощу пирожными городскими, твоими любимыми.
Бабушка лукаво улыбнулась – пирожные были ее давней слабостью, их она делать не умела. А так у нее все было свое: две козы и пяток кур справлялись на отлично. Ну, и внуки что-то да привозили. Внуков у бабушки было шесть штук, и все старались наведываться хотя бы раз в год. В семейном чате даже расписание составили, чтобы бабушка надолго одна не оставалась. Февраль-март, как раз были Пашиной сменой. Он мог работать удаленно, жил один и не зависел ни от праздников, ни от каникул.
– И надолго?
– Недельки на две. Только мне в село надо будет съездить за интернетом, пришлось взять проект с собой на доработку, раз раньше уехал.
– А меня возьмешь с собой? Сто лет до туда не добиралась, в церкву б сходить.
– Конечно, бабуль, что за вопрос! – Паша поцеловал бабушку в белую косынку, прикрывавшую макушку и пошел к машине, забирать гостинцы.
***
Бабушка постелила Паше в комнате. После смерти деда, она заходила сюда, только чтобы смахнуть пыль с картин и вымыть пол, а спать перебралась на печку, «где старикам и положено». Картин в комнате было много, дед закончил художественное училище. Сначала рисовал плакаты с Лениным и транспаранты к седьмому ноября, а как советская власть закончилась – ушел в иконописцы. Церквей в округе много восстанавливалось, а художников не хватало.
Для души дед тоже писал: портреты, пейзажи, натюрморты. Что-то дарил, а что-то оставлял себе. За долгие лета дедовой творческой деятельности их с бабушкой комната превратилась в настоящий музей.
Когда Паша был маленький – его укладывали спать тут же на раскладушке, и он мог часами разглядывать розовые бочка яблок, алые грозди смородины, речку, блестящую подо льдом, и девушку с прозрачными белыми глазами. Девушка ему особенно нравилась. В ней было что-то притягательно-загадочное. Подростком он представлял себя благородным рыцарем, который обязательно спасет красавицу из лап коварного дракона или чертогов Кощея Бессмертного.
Девушке дед отвел почетное место – напротив кровати. С нее начиналось каждое их утро и заканчивался каждый вечер. Бабушка девушку, понятное дело, недолюбливала. Ревновала к ней страшно, и норовила под благовидным предлогом перевесить, но дед всегда возвращал портрет на место, не ругаясь и не скандаля.
Паша не раз пытался узнать, кто изображен на портрете, но дед только отнекивался и менял тему разговора. Бабушка, конечно, ее знала, но тоже молчала. От чего девушка с белыми глазами становилась еще таинственней.
Она не походила ни на кого из родственников или соседей и вообще разительно отличалась от всех женщин, которых Паша когда–либо видел. Дело было не только в белых глазах, вернее в светло-серой радужке, едва различимой на белке, но и во всем ее прочем облике.
Одета она была в темный сарафан и белую рубаху с вышивкой, а волосы прятала под красно-белой шапочкой, украшенной бисером. На груди у нее было богатое серебряное монисто с монетами и выпуклым диском – наряд и украшения совсем не русские. На праздниках в селе пел местный хор, одевались они совсем иначе.
Лицом девушка на портрете тоже отличалась, в ней будто слились славянские и монгольские черты, словно она была потомком случайной связи татарина и русской девки. А еще взгляд. Девушка смотрела куда-то вдаль или даже сквозь, будто ничем не интересуясь или интересуясь, но чем-то далеким и нездешним.
Кто она? Почему так дорога была деду? Почему не забрала портрет? Вопросов было много, а ответа – ни одного.
То ли от воспоминаний, то ли от пыли у Паши засвербело в носу, и он чихнул. Бабушка, как всякая русская женщина, чрезвычайно чуткая и настороженная в отношении любой болезни, тут же нарисовалась в дверном проеме:
– Ты не заболел часом? – она вытерла руку о передник и потрогала ему лоб. Паша знал, что будет дальше: бабушка цокнет языком и пойдет в кладовку за малиновым вареньем, смородиновым листом, неизвестными травками, известными банками и горчичниками… В деревне все бабы были, если не ведьмами, то знахарками. Не от любви к искусству, конечно, а потому что врачей не дозовешься. Но его бабушка к лечению домашних подходила с особым рвением. Дед говаривал, что зря не пошла в медицинское, но там ей, наверняка б стало скучно, таблетки – это вам не травки, душевности нет.
– Нет, бабуль, все нормально. Просто пыль! – Паша проворно отстранился, прежде чем бабушка успела что-то нащупать, но та недоверчиво покачала головой, мол, «смотри у меня».
***
Паша проснулся посреди ночи от липкого смутного страха. Нет, кошмар ему не снился. Это было нечто большее. Будто кто-то забрался внутрь его головы, а сам он оказался вне ее. Он принялся лихорадочно ощупывать ноги и руки – все на месте, и в то же время как чужое, холодное, вспотевшее и плохо слушающееся. Больно заныли суставы, и Паша с удивлением осознал, что у него жар и его знобит. Все мысли доходили медленно, будто позли улитками, и были тупыми, круглыми, словно им не следовало предавать значения.
Паша вспомнил сказки, где герой тщетно боролся с насылаемым на него мороком или сном, часто обещающим быть вечным. Теперь он знал какого это, теперь он чувствовал то же самое, и становилось еще страшнее.
Паша попытался привстать, опершись на край кровати, но не смог. Сил не было, их едва хватало на то, чтобы смотреть в потолок и шевелить пальцами, отчаянно цепляясь за реальность. Ему захотелось позвать бабушку, но это было бы слишком по-детски.
Комнату постепенно затягивало густой, мутной пеленой. Она сгущалась и тяжело давила Паше на грудь, сковывала, пеленала, призывая себе покориться. И он, не выдержав, сдался, провалившись обратно в тяжелый больной сон.
***
Сознание Паши плавало в мутной мгле, словно плесень в чашке Петри. Он то различал тусклую лампу, бабушку в платке и кружку с теплым питьем, то вновь погружался в темноту, которую можно было резать ножом. Иногда он просыпался от того, что заходился в кашле, иногда от того, что суставы выворачивало под немыслим углом, будто на дыбе. Кажется, он даже кричал. Или ему так казалось…
А однажды перестало хватать воздуха. Вдох обрывался где-то в горле, легкие не наполнялись и не расправлялись. И оставшийся без кислорода мозг то и дело подкидывал веселые картинки, всполохи, искры, бесконечную калейдоскопную круговерть, как в старой детской игрушке.
Сквозь беспрестанною мелькание он вдруг различил два белых глаза. Они смотрели на него, и их взгляд, словно нос ледокола ломал разноцветные стеклышки, пробивая дорогу к потерявшемуся в мутной мгле Паше.
Потом он услышал ее голос. Девушка с портрета, а он сразу ее узнал, настойчиво звала Пашу, звала на неведомом ему языке, звала и дергала за руку, и трясла за грудки, и громко кричала ему прямо в лицо.
Но ее старания были тщетными, мгла не хотела отдавать. Она его почти проглотила, почти присвоила себе, оставалось совсем чуть-чуть. Девушка почувствовала это, и отпустив воротник его пижамы, выпрямилась. Она была маленького роста, меньше бабушки, но в ней чувствовалась могучая нездешняя сила.
Девушка надвинула шапочку на глаза, приложила руки горстью ко рту и что-то быстро-быстро в них зашептала. Когда она оторвала руки ото рта, в них показались крупинки соли. Девушка швырнула соль в Пашу, и он зажмурился, а когда открыл глаза, то уже никого не увидел. Только тревожно хлопало распахнутое настежь окно.
Соль больно щипала, разъедала кожу, жгла ее и не давала провалиться во мглу снова. А еще она разрушила ком, застрявший в горле, и Паша впервые за долгое время смог полноценно вдохнуть. Вдохнуть свежий морозный воздух, потоком хлынувший в комнату.
Он все еще плохо ощущал себя в пространстве, он все еще не мог найти точку опоры, его все еще ломало и знобило, но теперь Паша верил, что точно выкарабкается. Мгла отступила и, скукожившись, спряталась в дальнем углу, уступив место истошному мартовскому солнцу.
***
Шатаясь и держась за стены, Паша впервые за долгое время выбрался из комнаты. Очень хотелось есть, а из избы доносился запах свежеиспеченного хлеба и шкварчащей яичницы.
Бабушка снова стояла к нему спиной – мыла посуду под рукомойником. Паша сел за стол и, собравшись с духом, спросил:
– Кто она?
Бабушка напряглась, скукожилась, будто вопрос причинил ей боль, но все же ответила, не обернувшись:
– Когда твой дед умер в первый раз…
***
Вася очнулся на опустевшем берегу реки. Ни криков, ни смеха, ни плеска – ничего из того, что он помнил. Он резко сел и закашлялся, изо рта полилась вода, и его тут же стошнило. В голове было мутно, в желудке тоже.
Вечерело, а последнее, что он помнил – разгар летнего дня. Куда делось все остальное время, куда делись его друзья? Вася огляделся, и заметил девушку в странном наряде, будто сбежавшую с концерта самодеятельности. Девушка сидела на корточках у кромки воды и чертила палочкой на песке.
Он окрикнул ее и снова закашлялся. Девушка услышала и, повернув голову, ласково улыбнулась. Она поднялась, подошла к Васе и стала нежно гладить по голове, словно мама. От ее прикосновений по всему телу разлилось тепло, а он до того и не замечал, что его знобит. Тепло успокаивало, убаюкивало и возвращало силы.
А еще она запела, на неизвестном ему языке. Еле слышно, ее голос сливался с шелестом листвы, чириканьем птиц и мерным движением реки. Песня девушки забиралась внутрь, под кожу, вибрировала около солнечного сплетения, разгоняла по жилам застоявшуюся кровь. Вася оживал и расправлялся, словно бабочка, только что выбравшаяся из куколки.
Девушка заглянула в его глаза и, вероятно, увидев в них, что хотела, убрала руку с головы и прекратила петь. Она подняла Васю с песка, отряхнула и легонько подтолкнула к дорожке, ведущей в деревню. Мол, беги скорее домой, тебя заждались.
Васе не хотелось никуда бежать, с девушкой было интереснее и теплее. Он даже схватился за подол ее юбки, но она была непреклонна – отцепила его пальцы и снова подтолкнула. Пришлось все же пойти.
Вася шел нарочно медленно и все время оборачивался. Девушка, похоже, поняла, что так он до дома засветло не доберется, и когда Вася обернулся в пятый или шестой раз – исчезла. Он рванул было обратно: доискаться, докричаться – ведь даже имени ее не спросил, но вечер стремительно превращался в ночь, и Вася испугался, что останется на берегу совсем один.
Дома его ждала мама. Вернее, уже не ждала. Его встретил глухой, надсадный плач. Так она плакала на похоронах отца, стесняясь и стыдясь гостей.
– Мама, – тихо произнес Вася, едва узнав свой голос, и не дожидаясь ответа, бросился ей на шею.
***
Когда Паша окреп для долгой прогулки, бабушка собрала корзину с продуктами, и они вместе отправились в лес. Он вспомнил, как не раз в его детстве бабушка или дедушка уходили «за грибами», беря с собой в дорогу хлеб, молоко, пирожки, иногда даже масло и чай. На его расспросы, они отвечали одинаково, мол, вдруг заблудятся. Но бабушка и дедушка прожили тут всю жизнь и знали лес лучше, чем он собственную машину. И они всегда возвращались домой без припасов, которые не могли съесть по дороге. Теперь Паша понял, кому они предназначались.
– Это давно было, очень. Жил тут в лесах народец, росту невеликого, да с чудными белыми глазами. В этих-то глазищах вся их сила и была. Лечить умели, дождь вызывать, язык зверей понимали и знали, где несметные сокровища спрятаны, – орудуя березовой палкой, как посохом, бабушка стремительно продвигалась вперед сквозь разросшийся подлесок, Паша едва за ней поспевал. – Это была их земля, но, когда пришли наши предки, люди с белыми глазами не стали с ними воевать – потеснились. Земли много, места всем хватит. Только не заладилось. Колдовство, богатство, облик их чужой и страшный – все против них было. Наверное, кто-то и заступался за белоглазый народец, но немногие. Пришлось им в один день собрать весь скарб и провалиться под землю. А под землей, знаешь, как тошно Паш? Солнца нет, из еды одни грибы да корешки, может, и мышей с кротами ловят – не знаю, – бабушка тяжело вздохнула.
– А почему они тогда нам помогают? Мы же им ничего хорошего не сделали?
– Бес их знает, – она пожала плечами. – Может, предки деда из тех, кто за них заступался. А может, скучно под землей сидеть или знали, что отблагодарят. Чужая душа – потемки.
Они, наконец, добрались до места – высокой, могучей сосны на пригорке. Ее корни разрушили почву и создали небольшую ямку-пещерку. Бабушка разгребла руками снег и поставила в пещерку корзину.
– Раз в месяц ей ношу, иногда и чаще. Ты заболел – пришла и записочку сунула. Уж не знаю прочитала ли, почуяла, а, может, и сама догадалась о неладном. Храни ее Бог, девку белоглазую, – она широко перекрестилась и поклонилась в пояс. – Помру – навещай их. Авось пригодятся еще. И портрет храни, так дед завещал.
Паша кивнул и глубоко вдохнул воздух, пропитанный хвойным ароматом. Он ощутил, как расправились легкие в груди, и мысленно поблагодарил за это белоглазую. Теперь он стал ее должником и хранителем.