Автор: Роза Поланская, г. Камышин
Был десятый осенний час. Над чёрной деревней парила мгла. Муж застучал палкой в окно за высоким забором.
Вскоре железный засов протяжно завыл, и калитка раскрылась. Так я впервые увидела свекровь. Её тучная фигура поплыла впереди меня в этой мгле над вытоптанной землёй двора, где, наверное, десятки лет не могла проклюнуться жизнь.
«Разуйся у ступеньки», – бросила свекровь, обернувшись. А с верхней площадки крыльца мужской голос добавил: «Мать крылец как полы дома моет – каждый день». Так я встретилась со свекром.
Я поднималась в одних носках, и ступни ощущали шершавое дерево ступеней, на которые степные ветра намели песок.
Натопленный дом сразу обдал жаром. Посреди кухни, в квадратной яме, гудел котёл газового отопления, под которым развалился жирный кот. Стол ломился от еды, и тарелки с трудом протискивались между блюдами. Жирная домашняя колбаса блестела поджаренными боками; рулеты из блинов, надувшиеся от фарша и творога, готовы были лопнуть; румяные, с ладонь величиной, котлеты соседствовали с запечённой уткой, пропитанной жиром до хруста. Пир дополняли: сверкающий холодец, салаты, голубцы в бордовой подливе, соленья и дымящийся картофель, так густо засыпанный зеленью, будто его укрыли одеялом.
Свекровь и свёкор пропели молитву перед едой, обращая взоры к иконе, висящей позади моей головы. Снизу я видела лишь её деревянную рамку. Муж сидел рядом. Горячей щекой я ощущала его взгляд.
Комнаты в доме были маленькие, квадратные и уютные от обилия ковров на полу и стенах. Нам с мужем постелили в «библиотеке». На полках стеклянного шкафа я обнаружила книги по чёрной и белой магии, лекарственным травам, эзотерике и оккультизму. Пособия по нумерологии и астрологии соседствовали с Библией, «Симфонией на Ветхий и Новый Заветы», с молитвословом и брошюрой «В помощь готовящимся к исповеди».
В красном углу комнаты теплилась подвесная красная лампадка, освещая лики десятка икон. Муж сидел неподалёку в плетёном кресле и читал какой-то справочник. Его лицо будто пылало от жара лампады, хотя маленький фитилёк едва горел.
Когда вернулась из бани распаренная свекровь, её полные щеки походили на красные бока снегирей. Ловкими движениями толстых пальцев она повязала платок вокруг головы и принялась читать вечерние молитвы перед иконостасом. С каждым «Аминь» и «Святому духу» свекровь размашисто крестилась и кланялась в пол. Но минут через пять её стал душить судорожный смех. Свёкор, присевший рядом, словно ждал повода, вскочил, выхватил у неё из рук молитвослов и затянул: Господи Боже наш, еже согреших во дни…» Пока он читал, свекровь неуклюже оборачивалась на меня, зажимала рот ладонью, мяла алые щеки, и щурила наполняющиеся весёлыми слезами глаза.
«Лукавый мешает», – потом сказала она мне, доставая из старого шифоньера, пропахшего затхлостью и плесенью, широкую хлопчатобумажную ночную рубашку. «В ней поспишь», – решила свекровь, протягивая ночнушку.
У серванта «библиотеки», под двумя узкими квадратными окнами, как-то обособленно стояла железная кровать, накрытая пятнистым лоскутным пледом. Свекровь заметила мой взгляд. «Там бабка померла – мать свёкра твоего – Василия Степановича», – сказала свекровь. «Не ходила бабка много лет: муж на вожжах был, а она – в телеге. Лошадь сдурела и понеслась в грозу, телега перевернулась. Так борт перевёрнутой телеги ровнехонько поперёк бабкиной спины и лёг. На колясочке она после всё ездила по дому». Она замолчала. Глаза свекрови на круглом лице снова стали щелочками. Сквозь них сочился серый-серый сумрачный туман.
Ночью меня разбудила яркая полоса света. Сквозь ресницы я чувствовала ослепительное, зовущее сияние. Свет не заполнял комнату всю, а струился из маленького квадратного окошка под самым потолком. Хотя никакого слухового окошка там не было. Час был тёмный, непроглядный. Я потянулась ладонью к тёплой мужниной спине. Он крепко спал, отвернувшись от меня и накрывшись одеялом с головой.
Раскрыв глаза в рассветной тишине, изредка нарушаемой криком далёкого петуха, я лежала и смотрела на икону святителя Николая, неуклюже висящую под потолком. Значит, ночное свечение исходило от этой иконы.
«Потому и не сплю в той комнате никогда. Страхи одолевают. – Сверкнула глазами свекровь на мой рассказ о свете и вдруг хохотнула: – На бабкиной кровати, где она померла, ещё интересней!»
На мои расспросы свекровь сначала отмахивалась полными руками, будто от степной мошкары. Потом вдруг улыбнулась одними губами и сказала: «Явь на той кровати, видишь, когда уснёшь. Вот как я тебя вижу сейчас и Василия Степановича за столом. Вот так же. Что будет – видишь. Страшно?»
На месте иконы Николая-чудотворца, на пожелтевших обоях, к вечеру осталось лишь квадратное светлое пятно. Я не заметила, когда икону убрали. В красном углу «библиотеки» её не было. Теперь, где бы я ни находилась в этой комнате, ощущала нутром это сиротливое, тронутое сеткой паутины с висящей пылью пятно.
Лёжа в деревенских, слишком быстро разрастающихся сумерках рядом с отвернувшимся мужем, я спросила шёпотом: «А ты спал на кровати, где бабушка умерла?»
«А зачем?» – удивился муж и громко зевнул.
Я присела на диване и вглядывалась в кровать с лоскутным пледом. Она стояла ближе к окну и была светлее всего остального в комнате, так что даже очертания пятен на ней вырисовывались.
Кровать будто приглашала.
Сердце стучало часто и пульсировало в левом виске. В таком волнении уснуть невозможно, поэтому я решила себя изнурить.
Тихонько откинула край одеяла, влезла в волосатые тапки, накинула на плечи мужнин свитер и, обняв себя за плечи большими рукавами, пошла в темноте. Обои шуршали под моей ладонью.
На кухне всё так же висела духота. Я сняла с крючка драповое пальто, надела, обулась в сапоги и, натянув на лоб капюшон, толкнула дверь на неотапливаемую веранду. Весной веранда, видимо, была заставлена ящиками с рассадой, а теперь стояла пустая, пропахшая землёй. Я села за круглый стол, накрытый клеёнкой. Двор за панорамными окнами стыл тёмный – лампочку над порогом погасили с вечера. За тонкими оконными рамами выл ветер, один из последних листьев прибило к стеклу. Холодный воздух, вползающий в не заклеенные щели, трогал оголённые руки, лицо, шею... Я оперлась о спинку косоватого стула, спрятала руки в карманы и вжала голову в плечи, как мёрзнущий пугливый воробей.
Долго я сидела так: сон не шёл, но потом веки отяжелели, и острый подбородок сам собой стал клониться к груди. Тогда я осторожно, словно боясь разрушить магию накатившей дремоты, встала и в полусне раскрыла дверь в тепло протопленной кухни. Ноги грубо споткнулись о что-то мягкое и живое. Жирный кот не мяукнул, будто простонал – жутко, даже по-детски.
Я разулась и сняла пальто. Так же, держась за стены, через гостиную прошла в «библиотеку».
Бабкина кровать не скрипнула подо мной и ничем не выдала моё присутствие. Я забралась под одеяло и свернулась, отогревая промёрзшие руки и ступни.
Тьма в деревне – непроглядная, а тишина – зримая и густая. Эта тишина ни на что не похожа. Она не заполнена пустотой – она сама и есть пустота, превращённая в гул. Она гудит в ушах, внутри головы. Мозг, содрогаясь от ужаса, пытается заполнить её фантомами звуков.
Боковым зрением я заметила, как из гостиной вошла маленькая тень. Сначала она замерла посередине комнаты, а потом пружины кровати подо мной слегка качнулись сбоку – тень села рядом. Когда я почувствовала её тепло, нахлынувший страх внезапно ушёл. Тень оказалась тёплой, любящей и до боли человечной. Я повернула голову. В темноте черты её начали проясняться – и это были мои черты, но не девочки пяти лет. Рядом сидел мальчик. «Сын», – беззвучно проговорили мои губы, и рука сама, помимо воли, потянулась к этому теплу, пахнущему так, как ничто и никогда. Это был новый запах. Очень родной.
Я откинула одеяло, и мальчик лёг ко мне, на мою подушку. Я придвинулась ближе, и щеки моей коснулись шёлковые кудряшки его волос. Я вдохнула их аромат, смешанный с запахом его персиковой кожи. Моя рука провела по худенькой детской спинке с цепочкой острых позвонков, нащупала тоненькую ножку. «Спинку почесать?» – спросила я. Но мальчик ничего не ответил и даже не повернулся на мой голос. Он лежал лицом к потолку и глядел на кого-то над нами. Потом он махнул ручкой и засмеялся – будто с ним играл кто-то невидимый из темноты. Я вглядывалась в черноту над нами, снова переводила взгляд на мальчика. Он улыбался чему-то неведомому там, наверху. Волосы на голове зашевелились.
«Кто там?» – снова спросила я. – Кого ты там видишь?». Но мальчик снова не отреагировал на мой голос. Тогда я дотронулась до его острого плечика, словно позвала, и он обернулся. Посмотрел мне прямо в глаза очень осмысленным серьёзным взглядом, потом сделал тяжёлый судорожный вдох, какие бывают после долгого исступлённого плача, и вдруг обнял мою шею, прижался. Тёплый, родной комочек. И погладил ладошкой мою голову, потом щёку, мокрую от слёз. Вскоре глаза его начали слипаться и постепенно закрылись – он уснул. Я боялась шевельнуться, чтобы не нарушить сон.
Едва развиднялось, как я проснулась и обнаружила мальчика рядом – мирно и сладко сопящего. Муж, видимо, встал – диван его был застелен плюшевым пледом, а постель аккуратно, по-армейски сложена. Я осторожно, чтобы не разбудить мальчика, поднялась и прошла в комнаты. В доме никого не было: скорее всего, свёкор со свекровью уже уехали на рынок, а муж ушёл помочь с теплицей. Я решила накормить мальчика и позвала его к завтраку непривычным словом «сынок». Но мальчик продолжал спать. Тогда я откинула лоскутное одеяло и дотронулась до его кудрявой головы. Мальчик раскрыл глаза, оказавшиеся синими-синими, и широко улыбнулся. Я подняла его за протянутые кулачки и взяла на руки, крепко прижав животом к своему животу. Он был сонный и тёплый спросонья.
«Что ты будешь кушать? Могу отварить тебе манку или молочный суп», – сказала я. Но мальчик снова не ответил мне. Он сидел на стуле и смотрел умным и светлым взглядом на меня. «М-м-м-м…» – вдруг промычал он тоненько и, сложив пальчики вместе, показал на свой маленький рот.
Да он же – глухой! Или немой!
Я замерла и почувствовала, как мертвецки душно в этой деревенской кухне, со слишком яростно работающим котлом. Не осознавая себя, я бросилась к его стулу, села к ногам и начала трясти его коленки, под моими ладонями похожие на персиковые косточки. «Как тебя зовут, сынок! Скажи! Скажи!» – просила я, но мальчик принялся заливисто смеяться.
На столе стояло овальное зеркало, в котором я увидела своё лицо. Без звука, без голоса моя мимика была нелепой и жуткой. Кривляющейся маской. И он не понимал моих эмоций, потому что не слышал слов. И – он смеялся над выражением моего лица. Мальчик думал, что я веселю его и клоунадничаю – когда я кричу от боли! Дальнейшая жизнь не имела смысла. Глухой. Мычащий ребёнок. Все будут тыкать пальцами: «Нормального родить не смогла». А взрослый? Все надежды, вся гордость, всё себялюбие, вложенные в его будущие победы – рассыплются в прах. Будущего не будет. Будет стыд, ужас, боль, отчаяние, врачи, мычание, непонимание, смех за спиной. И жалость к мальчику. Особенно – жалость. Как её вынести? Кровавое-кровавое сердце с десятками порезов, истекает красным, трепыхается раздавленной птицей. Господи! За что? За какие грехи? Я всё делала правильно! Была добра, защищала слабых, жертвовала собой, деньгами, временем! Господи!
В овальном зеркале мои глаза почернели, губы беззвучно шевелились, гримасы были страшны. А мальчик вдруг перестал смеяться, отвёл глаза на скатерть стола, принялся водить пальчиком по клеёнке, оставляя пунктирные полосы от своих ногтей. «Зачем тебе мучаться? – сказала я, смотря на его склонённую над столешницей голову. – Ведь этого всего может не быть. Если ты не родишься. Не будет боли. Не будет страданий. Так ведь?». Светлые волоски торчали на его макушке. Я знала, что мальчик не услышал меня, но он вдруг замер, обратил личико ко мне и улыбнулся. Я в последний раз обняла его, вдохнула ни на что не похожий запах детских волос. Кудряшки щекотали мне лицо, щека чувствовала его мягкую щёку, ладонь ощущала беззащитные позвонки на худой спине. Острые коленки упирались в мой живот. Мягкая-мягкая кожа. Острые-острые неокрепшие косточки. Не надо страданий. Я избавлю тебя от всех-всех страданий на Земле.
Детские коленки всё ещё упирались в мой живот. «Ты чего здесь уснула?» – произнёс муж в самое ухо. Я раскрыла глаза. Рука его лежала на моём животе. Тяжёлая, горячая, чужая.
Господи, сколько боли увидела на этой кровати с лоскутным пледом свекровь. Смерть дочери в аварии. Измены мужа, которые надо было пережить. Ненависть сына, винящего её в смерти сестры…
На кухонном столе снова было много еды: жирные говяжьи рёбрышки, жареная картошка, сметана со стоящей в ней ложкой, оладьи, блины, пирожки. Я отрезала кусочек домашнего сыра, положила на ломтик хлеба и отставила в сторону. Рядом с положенным бутербродом расходились мелкие пунктирные полосы, словно сделанные острыми ноготками.
«А кошка-то чуть не сдохла сегодня, – сказала вошедшая на кухню свекровь. – Родила раньше срока и выводок свой сожрала. Хоть сама ещё дышит».
Я вспомнила, как ночью пнула нечаянно кота, оказавшегося беременной кошкой. Меня вдруг затошнило – от мыслей о кошке, от обилия жирной еды, от чада старого масла на сковороде. И я бросилась к помойному ведру.
«Уж не беременна ли?» – сказала свекровь.
«Боли не будет, – твёрдо решила я, вытирая рот протянутым вафельным полотенцем в застиранных пятнах. – Надо только побыстрее вырвать ребёнка из меня».
*
Когда родившемуся мальчику поставили диагноз «Тугоухость, пограничная с глухотой», прошлая жизнь рассыпалась, как осыпаются степные пески с края волжских оврагов. Помню, перед разводом с мужем мы сидели на летней деревенской кухне, я кормила мальчика грудью, закрыв наготу банным полотенцем. Светлые волосы сына сияли, губы забавно причмокивали. Свёкор долго и задумчиво глядел на меня и вдруг сказал: «Да уж. Вот и родили инвалида». Муж и свекровь молчали в ответ. Муж смотрел в окно, на двор без зелени, и пил компот.
Во время крещения мальчика, младенца Александра, батюшка удивлялся: «Надо же, чадо ангелов видит!». Батюшка всё носил его перед Царскими вратами, а Саша задирал голову высоко вверх, глядя под купол храма, и улыбался кому-то невидимому нам. Как в деревенском протопленном доме, где вера металась между суевериями.
Вторая операция запомнилась крепче. Саше исполнилось семь. В тот день он был последним – сначала забирали малышей. С ночи ему нельзя было пить, и к вечеру он так ослаб, что просто лежал на моей кровати и смотрел в окно. Наконец пришла медсестра, и мы втроем поехали на лифте вверх. Я сжимала его худенькую руку и смотрела на горящие цифры. Когда двери раскрылись, в коридоре нас ждал анестезиолог.
– Подожди! – я присела перед Сашей.
Быстрым движением перекрестила его бледное, вытянутое лицо.
– С Богом! – и выпустила руку.
Я смотрела, как он удаляется от меня, держась за руки врача и медсестры. Он шёл посередине. Половина головы его была обрита, с другой – торчали жёлтые лучики волос.
Я каждое буднее утро веду Сашу в школу. По дороге он много говорит. Он рассказывает, как переходить светофор, что сейчас сентябрь и осень; размышляет, что купить из сладкого к ужину; делится про весёлую соседку по парте, про лучшего друга, про монстров из мультиков. Потом повторяет наизусть стих, заданный учителем. Под его кепкой два речевых процессора. Саша слышит мир через них. Две операции позади. Позади многочасовые занятия в несколько лет. Позади как будто целый мир тишины. А впереди – огромный шумный мир, в котором всё-всё возможно.
Мы подходим к раскрытым воротам школы. «Обними!» – привычно просит Саша. Я присаживаюсь и вдыхаю запах моего мальчика. Ни на кого и ни на что в мире не похожий. «Знаешь, как сильно я тебя люблю? – шепчет Саша. – Как до космоса и обратно». Я смотрю на наручные часы и говорю: «Скоро звонок. Беги скорее! Беги с Богом!».
И Саша бежит. На его портфеле – бесконечный космос с кружащимися планетами. Саша бежит с Богом.