Текст: Михаил Визель
У Гоголя в «Невском проспекте» есть потрясающее место, с выхлестом из его XIX в XX и даже в наш нынешний XXI век. Когда поручик Пирогов заходит за хорошенькой блондиночкой в комнату и видит, что
На этом игры с двойничеством вроде бы заканчиваются, и петербургские Шиллер с Гофманом ведут себя в соответствии со своими прозаическими занятиями, а не поэтическими фамилиями, но, как говорится, тень Гофмана над всей историей так и витает.
Подобная гофманиада, или, лучше сказать, гоголиада, происходила со всем известным памятником Пушкину.
Его должны были открыть 19 октября 1879 года – в воспетый самим Пушкиным день лицейской годовщины. Но из-за повреждения одного из угловых монолитов окружающих ступеней открытие пришлось отложить; тогда его назначили на 26 мая 1880 года, что тоже понятно – день рождения. Но и его пришлось перенести на две недели по уважительной причине – из-за государственного траура по скончавшейся 22 мая Марии Александровне, официальной супруге Александра II (давно им оставленной ради Екатерины Долгоруковой). Наконец памятник открыли 6 июня, в «наш» пушкинский день – но по нашему календарю это уже 18 июня… Каковую дату мы наконец и считаем днём открытия первому в России памятнику Пушкину – «прародителю» всех бесчисленных больших и малых Пушкиных, украшающих российские грады и веси, и весь мир, от Рима до Гаваны.
При этом, вопреки распространённому стереотипу, это вовсе не первый в России памятник человеку, не облачённому в царский пурпур или хотя бы в генеральский мундир. Хотя традиция ставить антропоморфные памятники конкретным личностям в России действительно чрезвычайно молода, как и все традиции европейского фигуративного искусства. До петровских преобразований в память о выдающемся человеке ставили храм или часовню – а первым «памятником-памятником» в России стал открытый в 1782 году по случаю столетия коронации Петра I величественный «Медный всадник» работы Фальконе (который на самом деле, разумеется, не медный, а бронзовый, и «медным» стал именно с лёгкой руки нетвёрдого в тонкостях античного металловедения Пушкина).
Уже в 1801 году на Марсовом поле в Петербурге повелением Павла I был открыт памятник графу Суворову, в ознаменование его побед над Наполеоном в Италии. Причем памятник прижизненный – но, сказать по правде, довольно отвлечённый – с растяжимым сходством и облачённый, подобно фальконетову Петру, в условно-классицистические латы: скорее аллегория безупречной воинской доблести, чем памятник конкретному Александру Васильевичу, весьма, кстати, эксцентричному в жизни. Как одна из аллегорий Марсова поля он и воспринимается.
В 1818 году в Москве был установлен другой общеизвестный монумент-аллегория: двойной памятник Минину и Пожарскому на Красной площади. Главное его отличие от памятника Суворову – средства на его возведение не выделили из казны, а собрали по подписке, то есть он был буквально возведён на народные деньги. Но на этом его народность заканчивалась: создатели народного ополчения двухсотлетней (на тот момент) давности, чьи портреты не сохранились, тоже были облачены в античные одежды, хотя и украшены русскими бородами. Сам Пушкин, кстати, вложил в уста одного из своих персонажей, молодого интеллектуала, довольно критический отзыв об этом творении Ивана Мартоса:
Но это всё мужи государственные; а что с деятелями искусств? И здесь Пушкин не первый: в 1832 году в Архангельске открыли изваянный тем же Иваном Мартосом памятник Ломоносову; причем в руки своему герою скульптор вложил отнюдь не циркуль или реторту, а лиру, подчёркивая его вклад не в науку, а именно в литературу.
И все-таки памятник Пушкину оказался в нашем сознании первым. Так же, как сам Александр Сергеевич, по точному поэтическому выражению Тютчева, оказался первой любовью. Первым памятником поэту; первым памятником, с которым поэты вступали в интенсивные личные отношения – от Маяковского с его «Александр Сергеевич! простите за беспокойство» и горячечного цветаевского «памятник-пушкину» до довольно-таки панибратского есенинского «потому что участь наша на твою похожа, Саша» и даже башлачевского «царь-пушкин в новой раме». А Булгаков вплёл его в совершенно гоголевское квипрокво, не хуже двух шиллеров, в своём фельетоне о новых похождениях Чичикова в нэпманской Москве:
А потом уже «Пампуш на Твербуле» стал общепризнанным местом первых свиданий, поэтических чтений. И даже первым памятником, проявившим несвойственную громадным бронзовым монументам охоту к перемене мест, будучи через 70 лет после открытия перенесённым на противоположную сторону площади.
И – немаловажная деталь: первым памятником, очищенным от цензуры. Готовя посмертное собрание сочинений Пушкина, Жуковский заменил – из лучших, разумеется, побуждений, – опасную строку в «Памятнике» «Что в мой жестокий век восславил я Свободу» на обтекаемое «Что прелестью живой стихов я был полезен». И эта замена потянула за собой другую, попавшую на пьедестал: «И долго буду тем народу я любезен, / Что чувства добрые я лирой пробуждал». И лишь в 1936 году на пьедестал были возвращены точные пушкинские строки:
- «И долго буду тем любезен я народу,
- Что чувства добрые я лирой пробуждал»
Тем не менее редактура Жуковского была по-своему уместна. Потому что Василий Андреевич сыграл в судьбе этого монумента огромную роль. Не только как добрый гений и защитник самого Александра Пушкина, но и как воспитатель Александра II. Которому, видимо, он сумел исподволь внушить восхищение своим «победителем учеником». И поэтому, став императором, Александр благосклонно отнёсся к предложению лицеистов возвести памятник самом знаменитому своему однокашнику. Удачным оказался и момент предложения: 1860, разгар великих реформ. И сама идея возвести памятник частному лицу, некролог которому всего за двадцать с небольшим лет до того, в иную эпоху, вызывал министерский окрик: «Писать стишки не значит еще проходить великое поприще»!» оказалась воспринята как нечто допустимое и даже желательное.
Сбор денег, выбор эскиза и модели, отливка и установка памятника работы Опекушина растянулись на 20 лет, охватив практически всё царствование Александра II. Что не удивительно, потому что дело это было не только очень дорогое, но и неслыханное – большой памятник поэту! И очень хорошо, что успели. Во-первых, успел дожить и выступить со своей потрясающей речью Достоевский. А главное – успел дожить сам Александр. Взорванный поборниками по-своему понятой народной воли меньше, чем через год после открытия памятника тому, кто «восславил свободу». И далеко не факт, что его наследник, Александр III – даром что миротворец, счел бы своевременным ставить уже готовый памятник на одной из центральных площадей древней столицы.
Но вышло так, как вышло. Достоевский, завершая свою пушкинскую речь – отнюдь не на ступенях монумента, как мы романтически думаем (попробуйте представить себе эту картину: выступление человека с больными легкими в пасмурный день, перед огромной толпой, в отсутствие звукоусиливающей аппаратуры!), а в Дворянском собрании словами:
Сказать, что огромная бронзовая статуя на Тверской улице – воплощение этой тайны, было бы сильным преувеличением, мы всё-таки не верим в оживающие по ночам статуи. Но ее наиболее зримым воплощением – вполне можем.