Что сподвигло вас написать вашу первую пьесу?
Родион Белецкий: Мою первую пьесу я написал в восьмом классе, учась в театральной школе. Тогда у нас организовали сценический класс при театре на Красной Пресне, и все мы, ученики, играли в этом театре. Нам даже давали ставить свои спектакли («Маугли» и тому подобное)… но я, признаться, не очень уверенно чувствовал себя как актёр. Зато как сценарист я почувствовал себя куда увереннее. Особенно потому, что меня сильно поддерживали и мать, и одноклассники. Во многом меня сподвигла их поддержка. Меня всё время хвалили, захваливали даже… а я считаю, что это очень важно для юного автора. Если бы я не испытывал поддержки вплоть до окончания ВГИКа, я не уверен, что в принципе что-то написал бы.
Другой причиной создать ту, первую пьесу стало желание рассмешить товарищей. А ещё мне хотелось выплеснуть прочитанное, потому что я благодаря матери невероятно много читал. Я читал с пяти лет, не переставая, в какой-то момент решил, что количество перешло в качество… и вот написал произведение. Получилась пьеса абсурда под названием «Страшный сон, или Васильки». Она имела, как говорил мне редактор, «анафемский успех»: пьеса была короткая и смешная, её часто читали и ставили в школе, все смеялись… и это было очень ценно.
Что важнее при написании пьесы: моментное вдохновение или тщательное выстраивание замысла?
Родион Белецкий: Я знаю, что у каждого автора есть свой ответ на этот вопрос. Но работая профессионально, я убеждён, что нужно делать план или синопсис, который зачастую ещё и требуется согласовать с пожеланиями заказчика. Да и самому автору короткое изложение полезно: оно помогает понять, работает ли вообще сюжет.
Я вполне понимаю, что неофитам от драматургии может легко прийти в голову идея, они раскачают себя диалогами до определённого момента (поэтому у многих современных пьес можно с легкостью отрезать начало: оно написано автором, чтобы самого себя раскачать), но жёсткой конструкции у них нет. И оттого сюжет быстро выдыхается, особенно на второй и третьей части пьесы. Исчезает магия изначального «А что если?».
Какую свою литературную находку вы считаете самой удачной?
Родион Белецкий: Пьесу под названием «Полиглоты» я написал на плохом английском и перевёл обратным ходом. И люди там говорят по-русски, но при этом как бы по-английски, поскольку действие происходит в клубе изучения иностранных языков. Мне кажется, получилось очень интересно. Я видел её в постановке, и зрителям понравилось.
А самый значительный литературный провал?
Родион Белецкий: Как-то я выпустился после армии и решился описать свой опыт. Я думал, что выйдет очень серьезная драма, поскольку переживания у меня были самые серьезные. Но получилась комедия. Существует вопрос о том, что такое жанр, и я убеждён, что жанр — это сам человек, что пишет. Я клянусь, я хотел писать серьёзные вещи. У меня не было никакого желания кого-то смешить. Однако повернулось так, как повернулось. Оказалось, что все мои переживания — это пустые хлопоты, которые не стоят выеденного яйца и вызывают у публики скорее улыбку, а порой даже и смех.
Что, по вашему мнению, главное в хорошей драме: яркие характеры или сильное действие?
Родион Белецкий: Мне кажется, вы задали ключевой вопрос для всей драматургии. В драме есть две главные традиции: шекспировская, где всё идёт от истории, и мольеровская, где всё основано на характерах. Мне ближе мольеровская, когда ты идёшь вглубь и, грубо говоря, копаешься в характерах. Не только потому, что я сам это люблю, но и потому, что зритель обожает видеть это на сцене. Он обожает подмечать изменение в личностях, он обожает рассматривать маски (когда кто-то лжёт, и публика понимает, что это ложь) — и это всё про характеры. Комедия характеров, трагедия характеров… наверное, вот это для меня важнее всего.
Доводилось ли вам включать в сюжеты лично пережитое, и если да, то в какие сюжеты?
Родион Белецкий: Почти во все. Я щедро включаю в произведения свою жизнь. Она не очень богатая на приключения, но я понимаю, где можно «распушить» иные сюжеты или повернуть события не так. Очень показательный пример — это пьеса «Разговор, которого не было». Я написал её всего за две недели, после смерти друга, и описал гипотетический разговор с ним. А потом понял, что этого недостаточно: ни для произведения, ни для меня. И конечно же, я раскрасил историю, расцветил полноценными сценами… но основа была реальной. Так с каждой моей пьесой — я могу рассказать о каждой то, почему я начал её писать, что у меня болело, что меня веселило, и на каком событии она основана.
Почему вообще авторы включают свой опыт в произведения? Почему включаете вы?
Родион Белецкий: Потому что опыт волнует их. Я, например, хочу рассказать про свою жизнь, но не напрямую. Формата блога или рилса, по-моему, недостаточно для того, чтобы открыто поговорить с другим человеком.
А ещё когда ты в течение года внимательно продумываешь и пишешь пьесу, то твои переживания, твоя боль перерождаются и оставляют тебя, исчезают. Так, меня очень волновали истории фанаток: поклонниц певцов или актёров… они часто толпились напротив Театра Моссовета, где я ставился. Меня волновал момент, когда любовь к человеку заменяется фанатством, а потом и фанатизмом. И вот я написал пьесу «Фанатки» — и сам для себя разобрался с этим.
Включение своего опыта — это всегда познание мира.
В одном из интервью вы упоминали, что вас вдохновляют люди. Особенно люди простые, «простодушные». Осталось ли это так? И что именно для вас — простодушие?
Родион Белецкий: Во-первых, простодушные люди всегда, в любой истории — немного жертвы. На них будто ведётся охота. Таким характером очень легко увлечь зрителя. На самом деле, у любого драматурга есть проблема: в первых сценах привязать зрителя к главному герою, позволить себя с ними ассоциировать. А простодушные люди очень легко вызывают сочувствие в начале повествования. Они — немного все мы.
Во-вторых, мне лично такие люди близки. Для меня они — герои нашего времени. Все мы выбираем себе героев… и мне очень нравятся женские персонажи (и в романах, и в кино, и на телевидении, и в театре), а ещё — простодушные мужчины.
В-третьих, мне кажется, есть у меня самого какая-то черта, в которой я не разобрался. Я делю что-то с этими простодушными людьми, поэтому возвращаюсь к ним снова и снова.
Несмотря на то, что вы придерживаетесь мольеровской традиции, вы часто утверждаете, что самое важное для любой драмы — это конфликт. Объясните, почему?
Родион Белецкий: Потому что таково свойство зрительского внимания: если мы подаём информацию без конфликта, зритель принимает её как само собой разумеющуюся, сразу наступает скука, и люди встают и уходят. Но и драка без информации, без предлагаемых обстоятельств, говорит Станиславский, тоже скучна. За ней можно понаблюдать у метро, а не в театре. Когда же на сцене дерутся двое актёров, и тут один выкрикивает: «За что ты так со мной?», зритель прислушивается. Это информация, данная не просто так, а подкреплённая конфликтом.
В чём для вас мастерство конфликта?
Родион Белецкий: Меня поражает и сильно подкупает абсолютное знание мира, о котором рассказывает драматург. Когда в пьесе чеховского типа одновременно начинают говорить три человека, потом пять, а ты безупречно понимаешь отношения между ними, потому что каждого персонажа понимает и ясно схватывает автор — это мастерство. Когда ты сразу догадываешься, кто с кем в каких конфликтах, потому что автор продумал историю до мельчайших деталей и оставил множество намёков. Драматурги часто упускают работу над полотном истории, над прошлым героев, и норовят сразу писать диалоги. Такой подход я считаю ошибочным.
Долгое время вы были исключительно драматургом. Что сподвигло вас написать роман?
Я был драматургом, но при этом я параллельно писал рассказы и повести. Это были небольшие вещи, пара даже печаталась в «Новом мире»… проще говоря, я представлял, как писать прозу, но на короткой дистанции. И вот однажды одна ирландская фирма заказала мне радиосериал. Я написал девяносто страниц диалогов, которые они в итоге не приняли. Им не понравилось, а я был крайне разочарован, поскольку история, которую они отвергли, мне была дорога. Я был абсолютно в ней убеждён, что со мной бывает редко. Я носился с ней по всем инстанциям, везде мне отказывали. Я даже переделывал её в радиосериал, который тоже отвергли… но я решил, что просто так её не оставлю, и написал на основе этих диалогов роман «Чужой ребёнок».
Это история о том, как два вора вырывают из чьих-то рук сумку, а там живой младенец. Поскольку они боятся куда-то её подбросить, то сами становятся родителями — суррогатными, очень странными… они ведь сами ещё дети. Инфантильные, как многие молодые люди сейчас. Мне казалось, что это так интересно… там ведь есть и вторая сюжетная линия, тоже о детях. Вся история вращается вокруг того, что каждый ребёнок наносит свою печать на родителя и по-своему его изменяет.
Через друга я передал эту рукопись Елене Шубиной. Ей неожиданно понравилось, и история наконец-то была издана. Но даже если бы её не взяли, я бы выложил её на сайте. Бывают истории, которые просятся. И это — одна из них.
Был ли желаемый отклик публики? Довольны ли вы критикой?
Родион Белецкий: Нет, я недоволен критикой. Однако, прожив всю жизнь как драматург, я однажды собрал сорок одинаковых заметок о себе. Там были одни и те же слова: «Ужасная пьеса, которую спасли наши актёры». Сорок заметок, и в каждой — эта фраза! Я показывал их друзьям как шутку… такое хочешь не хочешь, а закалит.
Я горжусь, что написал этот роман. Сейчас про него пишут: «Что за история?», «Такого не может быть в жизни!». Вдруг оказалось, что читатели, судя по рецензиям, ждут чего-то невероятно серьёзного. Оказалось, рассмешить или легко рассказать о важной проблеме — это для них теперь неприемлемо. Истории с кучей поворотов, смешных персонажей, с которыми хочется дружить… людям это не нужно. Я могу отметить, что была пара хороших рецензий. И мне самому роман очень нравится, а критика? Критика авторов останавливать не должна.
Какой для вас идеальный зритель или идеальный читатель?
Родион Белецкий: Признаться честно, я не знаю конкретного ответа. Скажу образно. Мне очень нравится сидеть среди зрителей на премьере собственной пьесы. За премьерами я объездил всю Россию и даже бывал за границей. И из всех этих путешествий я вынес, что самое ценное — когда ты чувствуешь дыхание зала. Когда люди смеются, ахают при поворотах сюжета… на моей первой в жизни премьере, ещё в девяностые, в Пензе, женщина рядом со мной плакала от смеха. Честное слово, она плакала! Я был настолько горд!
Мне нравятся зрители, которые реагируют. Мой идеальный зритель — неравнодушный зритель.
А какого вы мнения о современном зрителе и современном читателе?
Родион Белецкий: Современного зрителя гораздо сложнее увлечь. Он насмотренный, и эта насмотренность, она очень сильно отражается на сочинителях и на создании историй. В частности, сильно сокращается первая часть. То самое действие, которое выбивает из зоны комфорта, должно произойти моментально, в первой же сцене. Раньше такого не было. В первой части была возможность немного показать героев, показать мир и дать подышать. Сейчас такого уже нет.
Каким вы видите будущее русской драматургии?
Родион Белецкий: Мне бы хотелось быть оптимистом, но сейчас мы находимся не в самой лучшей точке. Это касается и запретов, и нежелания ставить современную пьесу, хотя театр без неё умирает, и того, что режиссёры решили, что им никто не нужен, чтобы создать пьесу.
Так, как может написать хороший драматург, ни один режиссёр не напишет. Чудо случается, когда режиссёр и драматург находят общий язык, когда режиссёр понимает, где у драматурга слабо, и режиссёрскими ходами поддерживает его. Это бесценные союзы, но их мало. Особенно сейчас.
Не так давно я говорил с одним известным театральным режиссёром, и он никогда в жизни не использовал современный текст. И дело даже не в деньгах… наверное, в каком-то внутреннем предубеждении. Сейчас, видимо, идёт процесс охлаждения к современной пьесе. Я пережил уже несколько таких охлаждений, история идёт волнообразно, и в будущем я надеюсь на взрыв интереса. Огромное количество прекрасных современных произведений существует уже сейчас. Однако они толком не прочитаны режиссёрами и не поставлены.
Как вы полагаете, насколько велика сегодня роль цензуры в театре?
Родион Белецкий: Очень велика. Более того, теперь люди боятся каких-то совсем безобидных вещей, стелют соломку везде... По каким причинам это делается, я не знаю, но ясно одно: это губит творческих людей. Поэтому цензуру я ненавижу лично, и как человек, и как драматург, самой искренней ненавистью. Как драматург, я считаю, что цензуры не должно существовать: ни внешней, ни самоцензуры. Я ненавижу, когда сам же начинаю бить себя по рукам во время написания.
Вы попробовали себя в ипостаси романиста, а некоторые романисты иногда становятся драматургами. Как вы относитесь к такой метаморфозе?
Родион Белецкий: Я считаю, это хорошо. Когда прозаики начинают разбираться в драматической структуре, это очень сильно влияет на их стиль. Очень часто они становятся совершенно другими писателями – как Дмитрий Данилов, например.