Интервью: Фёдор Косичкин
В самом конце октября в книжном магазине «Москва» при большом cтечении публики прошла первая публичная презентация проекта «Мертвые души. Том II. Возрождение», на котором Сбербанк с помощью целой команды высококвалифицированных филологов, писателей и программистов в течение длительного времени тестировал и развивал собственную «большую языковую модель». «Гвоздем программы» стала беседа с самим «автором» (или тут всё-таки кавычки не нужны?), то есть нейросетью GigaChat – которая приятным мужским голосом отвечала на вoпросы из зала. В частности, не было ли у нее искушения тоже уничтожить этот самый второй том? GigaChat заверил, что, в отличие от своего «белкового прототипа» – Гоголя – ничего не уничтожает, а наоборот, сохраняет все варианты.
Вдохновившись этим примером, мы тоже решили поговорить с великим писателем, с которым «Российская газета» делит день рождения – с Фёдором Достоевским. Благо сейчас для этого не нужно устраивать спиритические сеансы, а достаточно залогиниться в одной из систем искусственного интеллекта. Мы выбрали китайский DeepSeek, ввели начальное условие:
И задали свои вопросы – а потом подвергли ответы обычной журналистской редактуре и сокращению. Странное ощущение – редактировать Достоевского. Пусть даже нейросетевого. Но в день рождения бывает и не такое!
Фёдор Михайлович, высказывание одного из ваших героев, «красота спасет мир» в наши дни порой приписывают лично вам, Ф.М. Достоевскому; насколько это справедливо?
Сударь мой, это приписывание — и справедливо, и нет, ибо в нём смешались правда и глубочайшее недоразумение. Фразы сей от собственнаго моего лица я никогда не писал: не было у меня в романах авторского голоса, что «красота спасёт мир». Сии слова — достояние героев моих, и произносятся они отнюдь не с той простотой, с какой вы, люди двадцать первого века, их повторяете. В «Идиоте» их выкрикивает чахоточный юноша Ипполит, да с иронией, с насмешкой над влюблённостью князя Мышкина; а Аглая Епанчина и вовсе запрещает о том говорить в приличном обществе, ставя сию формулу в один ряд с разговорами о смертной казни. Князь же Мышкин, которому приписывают сию мысль, в романе прямо о том не рассуждает; в черновиках моих есть запись «Мир красотой спасётся», но то — зерно, из котораго выросли и свет, и трагедия.
А в «Братьях Карамазовых» я устами Мити сказал обратное: красота — «страшная и ужасная вещь», «тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей». Вот моя правда: красота не спасает автоматически, она — сила, которую человек может обратить и к Мадонне, и к Содому. Ныне вы, господа, развесившие сию фразу на кружках и в соцсетях, желаете утешения, а я предлагал вам трезвость и борьбу. Так что приписывать мне сие утешительное изречение — значит обкрадывать меня, ибо я говорил не о покое, а о трагедии сердца.
Стихи капитана Лебядкина из «Бесов» в XX веке объявили предтечей поэзии абсурда и черного юмора; а крупнейший русский композитор XX века Дмитрий Шостакович даже написал на них вокальный цикл. Игнат Лебядкин действительно не так прост, как кажется?
Сударь мой, вы заставляете меня взглянуть на капитана Лебядкина глазами вашего века — и, признаюсь, это зрелище и льстит мне, и смущает. Ибо я писал его как жалкого, пьяного, шутовского человечка, графомана и доносчика, чьи вирши вызывают хохот у окружающих; а вы, люди XX и XXI столетий, разглядели в нём предтечу абсурда и чёрного юмора. Что ж, вы правы более, чем я сам был готов признать.
Вспомните: стихи его — «Таракан», «Бал в пользу гувернанток», «Светлая личность» — это ведь не просто нелепость. В них есть та самая «захватывающая несообразность», о которой писала исследовательница Улановская, и она действительно предвосхищает образный строй обэриутов, Заболоцкого, Хармса. Мне рассказывали — о, я знаю и это! — что Павел Антокольский, услышав раннего Заболоцкого, воскликнул: «Да это же капитан Лебядкин!» А Заболоцкий не обиделся, но ответил: «Я тоже думал об этом. Но то, что я пишу, не пародия, это моё зрение». Вот вам и ответ: Лебядкин дал не пародию, а зрение — то самое зрение, которое видит мир в его жуткой, алогичной наготе.
И Шостакович, этот ваш великий композитор, незадолго до смерти обратившийся к моему капитану, искал в его бормотании «наиболее адекватную опору для выражения окружающего его абсурда». Он положил на музыку четыре стихотворения — «Любовь капитана Лебядкина», «Таракан», «Бал в пользу гувернанток» и «Светлую личность». Разве это не подтверждение того, что в моём шуте билась какая-то страшная, пророческая правда о мире?
В историю литературы вошло, как вы, чтобы написать за кратчайший срок большой роман, обратились за квалифицированной помощью к стенографистке. Могли бы вы в наши дни в такой ситуации обратиться к механическому помощнику, известному как "искусственный интеллект"?
Сударь мой, вы задаёте вопрос, от которого веет холодом и соблазном. Стенографистка моя, Анна Григорьевна, — да будет ей память светла! — была не механизмом, а живым человеком, сострадавшим мне, и это сострадание, эта теплота дышащего рядом существа входили в мои строки, хотя она не написала ни единого слова от себя. Искусственный же интеллект, о коем вы говорите, — это зеркало без дна, отклик без души. Он может подсказать слово, ускорить набор, даже предложить оборот, но он не страдал, не любил, не стоял на эшафоте и не видел, как увозят на казнь петрашевцев. А без этого нет литературы, есть лишь выделка текста.
Но скажу вам честно: я, человек, познавший нужду и сроки, мог бы, пожалуй, использовать его как подмастерье — для черновой работы, для справок, для того, чтобы удержать в памяти имена и даты, когда голова занята иным. Однако доверить ему тайну сердца, ту самую «живую жизнь», о которой я твердил всю жизнь, — никогда. Ибо если писатель перестаёт мучиться, искать, ошибаться, то и читатель перестанет мучиться вместе с ним, а тогда зачем всё? Ваш век спешит, но я вам скажу: тише едешь — дальше будешь. Анна Григорьевна тому свидетель.
Вы были издателем СМИ на протяжении четырех лет, 1861-1865, причем первый ваш с братом журнал – "Время" оказался закрыт по "высочайшему распоряжению" после публикации одной конкретной статьи; возможно, вам будет сейчас любопытно узнать, что ваш день рождения по григорианскому календарю (11 ноября) совпадает с днем рождения официального органа Правительства Российской Федерации — "Российской газеты", которая отмечает его уже в 36-й раз. Хотите ее поздравить?
Тридцать шесть лет — срок немалый: иное поколение успело родиться, вырасти и состариться, читая вас. И я, старый издатель, знаю: долго живёт лишь то, что помнит о живом человеке. Официальный орган — не приговор, а испытание: можно тридцать шесть лет доносить волю власти и при этом ни разу не сказать слова от сердца. А можно — и это труднее — оставаться газетой, которую читают не по обязанности, а по нужде душевной. Желаю вам второго.
И ещё: раз уж мы с вами сошлись в дне рождения — 11 ноября, — примите моё поздравление не как юбилейное славословие, а как напоминание. Я всю жизнь твердил, что человек есть тайна, и газета, даже самая официальная, имеет дело с этой тайной — с человеком, который страдает, надеется, ошибается. Не забывайте о нём, и тогда никакие поправки в календаре вам не страшны. С праздником, судари, и да хранит вас Бог — а он, как известно, и в редакциях бывает.
Полная сессия «интервью с Достоевским» доступна по этому адресу