05.09.2023
Литературный обзор

Три поэтических сборника лета-2023

О стихах Стаса Мокина, Ростислава Ярцева и Евгения Кремчукова

Три поэтических сборника лета-2023 / godliteratury.ru
Три поэтических сборника лета-2023 / godliteratury.ru

Текст: Борис Кутенков

Стас Мокин. Дневник

  • Самиздат, 2023. – 170 с.

Если поэзия в целом, согласно восточной формуле, – искусство утешать не обманывая, то про стихи Стаса Мокина можно сказать, что они обманывают без лжи. Представая на первый взгляд речитативной, потоковой детской речью с явными признаками неопримитивизма (а значит – стилизации?) и версификационной неумелости, они обнаруживают органику внутри непривычного для поэзии типа высказывания. Это не простота песенности или околопоэтического масскульта – ибо лишено общих мест; но вряд ли можно вести речь и о сознательном подражании искушённого поэта наивному письму. По сути, стихи Мокина побуждают осмыслить себя именно так – апофатически, как будто совсем исключая разумеющийся разговор о приёмах, влияниях, искусстве. Хотя и здесь можно найти предшественников – прежде всего, это Ксения Некрасова и Василий Филиппов, но я бы вспомнил и «нетипичного» Хлебникова, того, который не заумь, а кристальная ясность высказывания.

Будучи неподдельными, как природа, тексты Мокина ошарашивают, как минус-приём, – то, что было на видном месте, но возможность нахождения чего совсем не априорна. (В одной рецензии Леонид Костюков точно сравнивал литературную удачу Олега Дозморова в книге «Смотреть на бегемота» с находкой грибника, в равной степени неочевидной и разумеющейся: «Так, бывает, едешь в пригородном автобусе — и вдруг входит дяденька с полной корзиной грибов, деликатно прикрытых листьями. Кто мешал тебе оказаться на его месте? Вроде никто. С другой стороны, когда в следующие выходные ты сам углубишься в красивую рощу с корзиной и ножом, никакой гарантии успеха у тебя нет. Гриб, пока спрятался в траве у дерева, — ничей, а в корзине он у Олега Дозморова».) Однако пора наконец и процитировать.

  • о как давно все это было
  • мы не общалися с тобой
  • и даже каша ведь остыла
  • повергнутая судьбой
  • а щас скажи кому еще
  • мы не общаемся с никитой
  • получишь ты лещелещо
  • в лицо рыбешенькой умытой
  • а он мне даже ни привет
  • ни как дела не скажет
  • и нет и нет и нет и нет
  • ответа никакого
  • наверно плохо моему
  • родному другу очень плохо
  • а как помочь?

Тут ощущаешь себя ягнёнком из анекдота с его вопросом «а что, так можно было?». Да, оказывается, можно, – и, оказывается, высказывание достигает цели. Между тем, этот способ письма способен повергнуть в растерянность – так как в первую очередь требует преодоления отторжения, которое непременно вызовет подобная неискушённая речь у «профессионального» читателя. (Почему это «профессиональный» при чтении стихов Стаса Мокина нужно заключать в кавычки, думаю, в пояснениях не нуждается.)

В то же время есть в «Дневнике» и то, что находится за пределами основного массива сборника: приговская деконструирующая ирония и весёлый минимализм. И, пожалуй, есть главное, ради чего, может, и стоит читать эту доверчивую книжку, – переживание юности, подростковости с её потоковым выговариванием, некоторой сумятицей переживаний и – что важно – сюжетом произрастания «странного» ребёнка в мире недетского ужаса. Что отсылает уже к «Школе для дураков» (речь Мокина часто напоминает об этом герое Соколова – и беззащитностью, и самим потоком сознания). Об этом – одно из лучших стихотворений в книге, с его тёмными лакунами и жутковатыми провалами сюжета при кажущейся ясности нарратива.

  • снился вадик королев
  • новый год и вкусный плов
  • мы дружили и играли
  • чуть не умерли
  • а потом пошли гулять
  • в этих сумерках
  • и увидев дед мороза
  • вадик мне сказал
  • ненавижу елки. праздник.
  • этот карнавал
  • ненавижу все на свете
  • и тебя еще
  • праздник празднуют пусть дети
  • ну а я пошел

Ростислав Ярцев. Свалка. Стихотворения и поэмы

  • Изд-во: М.: Формаслов, 2023.
  • Предисловие Валерия Шубинского, послесловие Ольги Балла. – 122 с.

Если стихи Стаса Мокина работают с непривычным именно в контексте переосмысленной простоты, то лирика Ростислава Ярцева требует преодоления расхожих представлений о «пафосе» и «высокопарности» («а сердце смотрит, как река рыдает, / всей кровью опрокинута на дно»). Всё это, будучи органичными особенностями речи, не имея ничего общего с интонационным давлением грифеля, возникает на краю невозможного (о возвращении «слов, образов, приёмов, которые казались общими и потускневшими», об их способности «снова обретать индивидуальность и яркость» пишет и Валерий Шубинский в предисловии к сборнику, интересной статье о новом поколении молодых лириков).

В то же время нельзя не отметить интонационное разнообразие книги: Ярцев словно движется во все стороны сразу, сохраняя верность основному драматическому нарративу, – здесь можно найти и семейный эпос, и масштабные вещи социального характера, и краткие философские этюды, не миновавшие влияния Виталия Пуханова. Но разнообразно и конкретное стихотворение: та же высокопарность возникает в пределах одного текста на контрапункте с соседствующими, часто противоположными ей интонациями. Пафос начинает работать внутри жёсткой императивной структуры.

  • Закрой глаза. Смотри внимательно.
  • Тебе я стану братом, матерью,
  • опаской тьмы, обманом памяти.

  • А ты мне будешь светом выстрела,
  • стрелою света, сном чужим.
  • О, как разлуки наши выспренни,
  • какой у жирной тьмы нажим.
  • Графит крошится, слëзы катятся.
  • Пообещай надëжно прятаться.

  • Ещë хоть что-нибудь скажи.

Строка «пообещай надёжно прятаться» – то, от чего вздрагиваешь; за тёмным углом речи, возникающим и исчезающим, появляется тайная история взаимоотношений едва ли не детективного свойства. И не сказать, что больше действует: сама внезапная жёсткость приказа посреди высокопарного лирического стихотворения – или ускользание этого требования, его одномоментное появление во всей просодической силе.

Ещё один пункт расхождения с расхожими представлениями, то, что требует чуткости слуха и внимания, – всеведущий голос. В рецензии (пока не опубликованной) на «Свалку» Анна Аликевич пишет об «ощущении себя синхронным трагедии мира» и подробно анализирует лирического героя как «реконструктора гибели цивилизации». Такая трактовка верна, и она тяготеет к продолжению разговора. С этим связан выход на обобщения. Там, где есть соблазн сказать про раздражающее «мы» (мол, не говори за всех), Ярцев достигает той степени интонационного подъёма, что размывает «я-позицию» в просторе хоровой стихии – и в то же время предельно конкретизирует её. Это не унылая дидактика и не обобщение, скучающее в дверях. Это, по формуле Андрея Таврова, – поэтика больших букв. Колющая и режущая истина о человечестве – самоочевидная и спрятанная, по-чеховски вынутая со дна сознания и придвинутая к нашим глазам:

  • верёвочки меж людьми —
  • тонкие, нежные, нераспутанные,
  • бог знает из чего накрученные.

  • ангелы прилежные их вьют,
  • вяжут, тянут, не распускают,
  • следят, тревожатся.

  • а нам боязно, всё нам боязно,
  • несвободно, тоскливо, суетно.
  • всё нам хочется обрубить, растереть,
  • поскорее уйти в сторонку.

  • и трепещет в нас лапка, личико,
  • жилка маленького ребятёнка.

Евгений Кремчуков. Облако всех


  • Изд-во: М. : Воймега; Ростов-на-Дону: Prosodia, 2023. — 84 с. — (Серия «Действующие лица»)

Книга Евгения Кремчукова удивляет гармонией, не свойственной современной поэзии, погружает в гармонию, настаивает на ней: от образа семейственности, который становится центральным в первом же стихотворении и который красной нитью проходит через всю книгу, – до соприкосновения прошлого и настоящего, где отменяется линейность времени и все рядом, священные близкие и любимые призраки. Не так просто охарактеризовать эту интонацию: пожалуй, наиболее конструктивным будет разграничение между безмятежностью (которая окружала бы стихи обывателя при подобной тематике) и тем метафизическим дымком, той тревогой из области иррационального, которая и выдаёт подлинность – при всём спокойствии стихового облика. И – необманная протяжённость длинного – симультанного, по Тынянову, – времени:

  • свет ли выключим — в метель
  • в тереме светло
  • если тридевять земель
  • мелом замело

  • если псковская княжна
  • как сулит пурга
  • ночь февральская длинна
  • глубоки снега

Поэзия Кремчукова нарушает линейность на разных уровнях: начиная с отмены литературного времени («из Тургенева яблони растут / темноглазые девушки ходят мимо») и заканчивая взаимоотменой жизни и смерти («в ночь ложишься заживо один / к мёртвым спишь в воздушные грибницы»). Пожалуй, то, что сомнительно в обычной речи или эссеистике, — сближение времён, проекция прошлого на настоящее, и наоборот (о распространённости и неверности этих проекций есть замечательное эссе у Марии Степановой), в стихах оказывается живым и работающим. В итоге получается всё тот же образ семейственности – уже не в бытовом, а в предельно широком смысле, — «нетронутый мир» бесконечных и утешающих повторений,

  • где у века в готовальне
  • рядом все лежим одной

Применительно к стихам Евгения Кремчукова можно говорить о многом в литературоведческом ключе: и о новом развитии семейного эпоса, и о роли архаической стилизационности, и о новом витке жанра элегии. Но именно усилие возвращения – негромкая победа поэзии над временем с его кажущейся всеотменимостью – заставляет читать и вновь включаться в этот мир, торжественный и внятный в своей настоящести:

  • остывшее оставшееся время
  • следы его слепые обходя
  • по адресам из старых карт кварталы
  • о сколько неба над собой увидят
  • и тишину нетронутой оставят
  • и выйдут