20.11.2023
Читалка

Светозапись Михаила Пришвина. 1930-е

Выходит альбом к 150-летию со дня рождения М. Пришвина с 200 фотографиями 1930-х годов из коллекции ГМИРЛИ

Альбом к 150-летию со дня рождения М. Пришвина  / ГМИРЛИ
Альбом к 150-летию со дня рождения М. Пришвина / ГМИРЛИ

Текст: ГодЛитературы.РФ

Государственный музей истории российской литературы имени В.И. Даля выпустил альбом к 150-летию со дня рождения М. Пришвина «Светозапись Михаила Пришвина. 1930-е».

В издании впервые представлено более 200 фотографий 1930-х годов из коллекции ГМИРЛИ им. В.И. Даля, иллюстрирующих «Дневник писателя». С середины 1920-х годов фотография стала органичным продолжением литературной деятельности Пришвина. Альбом состоит из восьми фотоочерков, которые соответствуют месту и времени съёмки: фотографический ряд создает визуальный образ мира, который поддаётся описанию и осмыслению, вступает во взаимодействие с записями Дневника.

«По формату получилось очень оригинальное, интересное издание – не просто альбом, а фотокнига, многослойная, где есть вступительный текст, записи из Дневника и приложение, где даны размышления Пришвина о природе фотографии. Там же есть страница из рукописного дневника, где Пришвин пишет: “…Я хочу воспользоваться этой особенностью фотоаппарата и доказывать изображением (прим. зачеркнуто) светозаписью мои видения реального мира”. Это важное для него слово было использовано нами в заглавии альбома», — говорит автор-составитель альбома, зав. отделом «Дом-музей М.М. Пришвина» Яна Гришина.

Дневники М. М. Пришвина — уникальные по объёму и достоверности записи наблюдений, образов и авторских мыслей писателя, которые он систематически вёл на протяжении почти пятидесяти лет — с 1905 по 1954 год. Считаются уникальными по объёму, хронологии, по охвату всех ипостасей жизни человека и общества — в обыденном труде и творчестве, в мирной жизни и войне, в любви и религии.

Последнюю запись — накануне смерти — М. М. Пришвин сделал 15 января 1954 года. Только в 1991 году, после отмены цензуры, была начата публикация полного текста всех сохранившихся дневников.

«Светозапись Михаила Пришвина. 1930-е»

  • Автор-составитель Я.З. Гришина.
  • М.: Государственный музей истории российской литературы имени В.И. Даля, 2023

Из Дневников Пришвина 1930-1931

11 Февраля. Мороз подбирается к -40°.

Собираюсь в Питер.

Уехал.

18 Февраля. Приехал.

В среду из Москвы в Питер, в понедельник в Москву.

Воронскому снова хорошо, потому что он ограничивает себя литературой. «А как вам было, — спросил я, — когда вы служили? — Там очень отвлеченно, — ответил он, — не по мне…» А может быть, это у него природный семинарский оптимизм, культивированный литературно-политической богемой? Интересно его замечание, что ГПУ собрало в себя все талантливое; причина этому, во-первых, что оно бесконтрольное.

Алеша Толстой, предвидя события, устраивается: собирается ехать в колхозы, берет квартиру в коллективе и т. п. Вслед за ним и Шишков. Замятин дергается… Петров-Водкин болеет… Чтение «Погорельщины»{40}. Некий Лев… Куклин. Шаг в «Октябрь». Устройство «Мишки».

19 <Февраля>. Лева болен ангиной, ходил к нему в больницу и подивился на Екатерину Семеновну: нет никого на земле серее ее, такая некрасивая, маленькая, неразвитая, с неподвижным умом, и какой герой она в больнице! Замечательно, что она, такая великая человеколюбка, религию считает обманом и церковь ненавидит без всякого раздумья даже, считая мошенничеством. Оно так наверно и должно казаться всякому, кто поглощен спасением жизни. Меня поразил этот источник безбожия…

21 Февраля. Все поплыло в весенних лучах. Вот уж денек! Писатели собираются и валом валят смотреть на посевную кампанию, как в былое время валом валили на войну. И ни одной подлинной книги никто не написал о войне до сих пор! Вероятно, главная причина этому даже и не гнет цензуры, а просто, что фронт событий так велик, что писателю невозможно осмотреть его весь и описывать в частном явлении общее дело.

Скажем попросту, что при наблюдении и описании таких событий, как война или как нынешняя посевная кампания, задача писателя в каждом частном явлении всего огромного фронта представить как общее дело. Но весь фронт осмотреть невозможно, потому частное заслоняет общее и, вероятно, потому все мы, корреспонденты всякой войны{41}, потерпели неудачу: у нас нет о войне ни одной подлинно хорошей книги.

Теперь на посевной фронт все валят совершенно так же, как валили когда-то мы на войну. Два часа, проведенные мною в издательстве, прошли… что делу время, потехе час. Литература в известном смысле, конечно, потеха. Федерация дала мне в руки несколько документов в таком роде очень смешных: напр., один молодой человек, написавший единственный рассказ, не застав редактора, оставил записку ему, что он завтра едет на посев и просит изготовить договор и деньги… И сколько таких!

Ошибка нашей молодежи во время войны была, я теперь хорошо понимаю, в том, что мы стремились туда, где не пишут, а только делают и, как писатели, попадали в постыдное положение бездействующих наблюдателей. Некоторые из нас, понимая это, делались санитарами. Но этот подлог кончился наказанием: надо было не ехать, а жить своей обыкновенной жизнью и записывать, как обыкновенная жизнь изменяется в связи с событиями и успехами фронта. Сейчас посев возьму для примера, в Москве на Конной, мне рассказывали, в один из конских базаров, после торга случилось, что осталось три лошади без хозяев. Такого факта на Конной никогда не бывало и, если его анализировать, то я уверен, что события в глубине страны предстанут гораздо более выгоднее для литератора, чем если он поедет туда и после больших хлопот и ссор за помещение попадет на место действия и будет смотреть в упор…

Я это говорю в виде предупреждения, но никак не для того чтобы оставить события и сидеть дома. Нет, пусть едут, но побольше думают о деле, чем о себе. Надо бы немного подготовить себя, и цель моя обратить внимание всех на одну очень полезную и забытую книгу[4].

Ошибка нашей молодежи во время войны была, я теперь хорошо понимаю, в том, что мы стремились туда, где не пишут, а только делают и, как писатели, попадали в постыдное положение бездействующих наблюдателей. Некоторые из нас, понимая это, делались санитарами. Но этот подлог кончился наказанием: надо было не ехать, а жить своей обыкновенной жизнью и записывать, как обыкновенная жизнь изменяется в связи с событиями и успехами фронта. Сейчас посев возьму для примера, в Москве на Конной, мне рассказывали, в один из конских базаров, после торга случилось, что осталось три лошади без хозяев. Такого факта на Конной никогда не бывало и, если его анализировать, то я уверен, что события в глубине страны предстанут гораздо более выгоднее для литератора, чем если он поедет туда и после больших хлопот и ссор за помещение попадет на место действия и будет смотреть в упор…

<На полях:> В частных разрозненных явлениях уметь выслушивать ритм общего дела, — вот необходимое условие создания великих художественных произведений. Но как можно, сидя в окопе простым солдатом, видеть ход общего дела на фронте в тысячу верст. Вот почему, несмотря на массовое устремление писателей на войну, до сих пор не только великой, но и средней книги о ней не написано. А еще причина: что делу время, потехе — час. Литература в известном смысле, конечно, потеха.