Текст: Годитературы.РФ
Вика Козлова — российская писательница, известная детскими книгами, такими как «Пуговичник по фамилии Ёжиков», и взрослыми рассказами, публиковавшимися в журналах. Она работает UX-редактором в «Яндексе», ведёт блог «Книжная каша».
Вика Козлова «Нам уже пора»
- СПб: Polyandria NoAge, 2026.
- 18+
МЕРТВАЯ ЦАРЕВНА
Девушка была красивая невероятно — Олег таких красивых еще не видал.
Белая кожа, круглое лицо, носик вздернутый. Такая вся аккуратная, бело-серебристая челка, красные-красные губы. И глаза, чуть прикрытые веками, тоже красные: полопались сосуды.
Шея у нее была свернута как у лебедицы, которая плавает на пруду в парке. А руки так и остались держаться за руль, пальцы прямо к нему примерзли, и Олег подумал, как странно, лежат так спокойно, словно она до последнего рулила себе как ни в чем не бывало. Словно и испугаться не успела.
Девушка вся была белая и ужасно, совершенно мертвая.
Олег приехал на место происшествия первый и один. Не должен был — не полагается, но Артем Вадимыч, его старшой, сегодня мучился желудком и отпустил на дежурство самого.
«Покатайся, Олеж, тихо сегодня будет, ж..й чую».
Не угадала Артем-Вадимычина ж... — не до того ей, видно, было после просроченного шашлыка. Первый же час — и такая вот прелюдия стряслась.
«Сорок первый, ДТП на трассе, очевидец сообщил, легковая в столб вошла. Возможно, летальное, поезжайте, встречайте скорую бригаду».
Олег хотел сказать про Артем Вадимыча с его проблемками, но было это как-то не в тему, что ли, так что он буркнул рации «принял» и поехал сам. Ну а что делать-то?
Жмуриков он еще не оформлял, Олег-то. Да и вообще на этой работе был еще новичок.
Собачья работа, тревожная какая-то. В городе еще ничего, а на шоссе тоскливо. Артем Вадимыч еще масла подливал: лихие у нас тут места, гиблые. У меня дальше по шоссе кент пропал, как не было. Грабанули и закопали, а тачку сожгли.
Олег ежился — табельное ему не полагалось, спортивных успехов он не достигал. Не верил сам, что в случае чего сможет отмахаться. Тоже пропадет как не было. А ему пропадать никак нельзя.
В хорошеньком зелененьком девочковом «матизе» хорошо пахло.
Елкой там, мылом. И сладко немножко. Сладко пахло от чистых сидений, от ароматической висюльки на стекле. От красивой, как царевна из сказки, мертвой девушки.
Электрический столб прорезал капот «матиза». Машина смялась, словно была не из стали, а из ткани. Шел дымок, что-то шипело и капало.
Туман, утро совсем раннее, грязь по обочине, мокрый асфальт — дождь шел. Закаркала ворона — Олег вздрогнул. Никак не мог вспомнить, что надо делать по протоколу — то ли описать место происшествия, то ли что...
— Эй, мальчик, — сказала царевна и открыла свои испорченные, мертвые глаза.
Олег замер на месте, сам чуть не окочурился. Живая, что ли?
В этом самом, в состоянии шока?
— Мальчик, — снова позвала девушка и осторожно, с большим трудом отсоединила свою руку от руля. На руле осталась небольшая вмятинка. Девушка смотрела на руку так, словно впервые ее видела — маникюр, мелкие царапины от лопнувшего стекла. Кровь не шла, уже свернулась.
Где-то вдалеке заорала сирена — бригада скорой наконец одуплилась и мчала по вызову.
— Мальчик, — третий раз сказала девушка. — Ты меня им не отдавай.
Фельдшер скорой ругался страшно:
— В смысле, б..., нету водилы? А куда он, б..., делся, по-твоему?
— Не знаю, — разводил руками Олег. — Ушел, что ли.
— Ушел? — ревел фельдшер. — Как он после такого столкновения ушел? Куда ушел? На танцы, что ли?
— Да ну не знаю я, — говорил Олег. — Скрылся с места преступления. Ща пока протокол буду оформлять, авось объявится.
Вы, это, езжайте, мужики. Раз ушел, значит, наверное, живой.
— Живой он, е... его мать, — плюнул под ноги фельдшер. — А мне что в рапорте писать?
Но тут в кабине ожила рация — мужчина, 36 лет, подозрение на сердечный приступ. Скорая квакнула, разворачиваясь, моргнула синим светом и унеслась по направлению к городу.
Олег дождался, пока она скроется, глянул влево, вправо по дороге — пусто. Подошел к служебной тачке, рывком открыл багажник.
— Спасиб, — мурлыкнула царевна. Она лежала на спине, неестественно согнув ноги и руки. Ее мертвые глаза с лопнувшими сосудами смотрели прямо на Олега так, что ему стало жарко.
Царевна поднялась, осторожно придерживая шею. Голова у нее странно наклонилась — девушка повернулась к Олегу спиной и повела плечами, словно призывая помочь с молнией на платье:
— Помоги.
Олег, не зная, как правильно вести себя в такой ситуации, положил ладони ей на то место, где начинались плечи, надавил, чуть повернул. Удивительно, но шея легко и податливо встала на место, совсем без хруста. Царевна повернулась к Олегу:
— Мерси, дорогой. Ну что, поехали?
— А к-куда поехали-то?
— Лучше к тебе, — сказала царевна.
Олег не любитель был лихачить, а выйдя в депосы, так и вовсе разучился. Полихачишь так, а потом — лицо в кровавую кашу и два перелома, это в лучшем случае. Ну и вообще всякого на дороге насмотришься, хотя такого, как вот с этой принцессой, еще, конечно, не было.
Поэтому Олегу, всегда осторожному, теперь самому было от себя странно: он несся по мокрому асфальту, превышая на двадцать-тридцать километров. Словно за ним гнались. Хотя вроде никто и не гнался.
Мертвячка села на переднем, пристегнулась, откинула салонное зеркальце, стерла пятнышки запекшейся крови в краешках губ и под носом.
Они неслись, неслись, неслись. «Сорок первый, прием, сорок первый», — возмущалась рация. Олег подкрутил регулятор громкости так, чтобы не было слышно.
Дома у Олега ничего не было. К выходным, когда были Санькины дни, покупал и сосиски, и картошку, и печенье, и молоко.
А сам после смены ничего себе не готовил — брал в «Пятерочке» готовые блюда в пластиковых судочках, разогревал, ел, судочки выбрасывал.
А тут — девушка, хоть и мертвая. Олег пошарил по полкам, нашел какой-то чай, закостеневшие козинаки. Положил все на клееночку перед девицей, но она не заинтересовалась.
— А ты как вообще? — спросил Олег. — Голова не болит?
— Не, уже не болит, — сказала девица. — Сначала больно было, но быстро прошло.
Она встала со стула, подошла к окну, взяла пальчиками тюль — тюль повесила хозяйка квартиры, уехавшая в столицу молодая деваха, у которой Олег стал снимать, когда с женой разъехались. Девушка подбросила тюль в воздух, восхищенно смотрела, как он мягко опускается. Погладила, схватила в охапку, засмеялась, закрутилась в него, как в кокон.
— Оборвешь, — вскочил Олег, смеясь радостно. Такая она была красивая в этом тюле — ну чисто царевна-невеста.
Так и стояла, обернувшись легкой прозрачной тканью — челка растрепалась, улыбка, глаза хитрые. И красные-красные, как вишни. На секунду стало страшно — а ну как набросится, как в кино про вампиров? Вцепится в шею, вопьется в артерию, брызнет во все стороны буро-красное. Смерти Олег не боялся, но умирать ему было нельзя, потому что Санька.
Олег подошел тихонечко и раскрутил царевну — та подалась, как юла. Гибкая, тонкая.
— А ты что, — спросил Олег шепотом. — Умерла, что ли?
Царевна пожала сломанными плечами. А что говорить, правда?
Как понять, умер ты или не умер? Отец с матерью вон у Олега живые, ну и чего? Оба пьют.
Тут ожил телефон — Артем Вадимыч:
— Олежа, е... т..., ты на дежурстве, эт самое, где тебя носит? Под монастырь меня подвел, паскуда...
Олег сбросил. Надоело его слушать, ей-богу. Не начальник, а горе луковое. И жрать надо меньше всякой хрени — пузо наел, с ЖКТ проблемы, опять же. Его и самого замутило — как будто желудочные вайбы Артем Вадимыча передались через сотовую связь.
Царевна подошла, обняла его сзади, положила шею ему на плечо.
Сквозь одежду чувствовалось, какая она ледяная. Век бы так стоял. Она дунула ему в ухо — засмеялись.
— Проблемы у тебя будут, да? — спросила царевна, но Олег только поморщился с улыбкой. Да пошли они все. — Будут, — вздохнула царевна. — Арестуют они тебя, мальчик. Как это называется... самоволка?
Олег повернулся к ней, провел тыльной стороной ладони по холоднющей скуле. Вся девушка состояла из обычных частей человеческих — кожа, глаза, носик, губки. А так славно оно составлялось в общую картинку.
Олег подумал, что его сто лет никто не называл мальчиком. Ну какой он мальчик, взрослый мужик, двадцать пять уже будет.
Телефон опять запиликал. Олег потрогал его — тоже ледяной.
Или это он — такой горячий?
<...>