Текст: ГодЛитературы.РФ
«Книга эта станет для меня последней. Далее будет рассказана правдивая история, хотя и с некоторыми оговорками».
Джулиан Барнс
19 января 2026 года исполнилось 80 лет Джулиану Барнсу. К этому событию в издательстве «Азбука» одновременно со всем миром вышел новый роман писателя под названием «Исход(ы)». Перевод с английского выполнила Елена Петрова.
«Исход(ы)» представили собой необычный гибрид романа, эссе и автофикшна. Книга написана от первого лица: рассказчик, носящий имя самого Барнса, с иронией подводит итоги жизни. В центре повествования — Стивен и Джин, которые влюбляются в молодости, а потом снова — в зрелости. Параллельно развивается история джек‑рассел‑терьера Джимми, который «не знает, молодая он собака или старая», и вообще «не соображает, что он собака».
Барнс поразмышлял о ее хрупкости, ненадежности и роли в формировании личности. Писатель задался вопросом, что произойдет, если человек получит полный доступ ко всем своим воспоминаниям, освободит ли это его или, напротив, разрушит.
Предлагаем прочитать фрагмент.
Исход(ы) : роман / Джулиан Барнс ; пер. с англ. Е. Петровой. — СПб. : Азбука, Издательство АЗБУКА, 2026. — 288 с. — (Большой роман).
В интервале между «Не мне судить, лейкемия это или нет» и окончательным диагнозом, узнав, что у меня «всего лишь» какой-то вид рака крови, я, естественно, принялся делать наметки для своей заключительной книги, будь то завершенной или незавершенной. Думаю, очень многие рисуют в своем воображении такую ситуацию и вероятный собственный отклик. Мой отклик заключал в себе один пункт: «Записать». Итак, 24 марта 2020 года, в тот самый день, когда в стране начали вводить ковидные ограничения, у меня на чистой странице блокнота появилось предварительное (предварительно жуткое и насмешливо-жалобное) заглавие: «Джулс был». Черновик занял всего две с половиной страницы блокнота. Вот некоторые тезисы.
• Это начало конца.
• Я живу в настоящем, но моя будущность — существовать исключительно в прошлом.
• Узнав, что у меня есть гражданская жена, врач-консультант спросил, планируем ли мы еще (еще одного?) ребенка. «Нет», — ответил я и объяснил, что Р. уже достигла постклимактерического возраста и является матерью двоих собственных детей. «Потому что, — продолжал он, считая своим долгом закончить мысль, — мы этого не рекомендуем и советовали бы поставить противозачаточный колпачок».
• Почтальон в черных перчатках звонит в дверь и оставляет на крыльце две бандероли. «Таково предписание». С завтрашнего дня прекращается доставка газет. Британцы запаслись туалетной бумагой, антиcептиком для рук и мылом; а также макаронными изделиями и консервированными помидорами. Мы на две недели отстаем от Италии — печально было бы догнать итальянцев по уровню смертности.
• Писатель, сидящий на карантине у себя дома, внезапно становится жертвой рака крови, тогда как вокруг свирепствует какая-то чума. Это смахивает на дурной или, во всяком случае, вторичный роман. Однако есть и перспективные темы. Итак: он неукоснительно соблюдает самоизоляцию, потому как не желает умирать от коронавируса. Уж лучше, считает он, умереть от рака крови. И дело здесь не только в сроках: смерть от ковида настигает своих жертв за три недели, что совершенно невыносимо видеть, а тем более испытывать на себе, если верить специалистам отделения скорой помощи. Писатель предпочел бы умереть от своей индивидуальной болезни, а не (премного благодарен) от коллективной.
• И, еще не знакомый ни с ее последствиями, ни с характером исхода, он выбирает для себя рак крови. Это что, снобизм? Отчасти. Кому охота заболеть раком легких, печени, задницы или неизвестно чего; кому охота лишиться кусков наружного или внутреннего органа? Именно такой представляется наиболее приватная, сугубо личная форма рака. Дойдет ли до этого — можно только гадать. Но в конце от тебя все же останется тело. Если перед этим его не сожрет вирус.
• Премьер-министр Нидерландов убеждает своих соотечественников не запасаться впрок туалетной бумагой, поскольку имеющихся в стране запасов хватит на шесть лет. Немцы работают над созданием вакцины, которая, предположительно, окажется более действенной, чем все остальные. В Европе развивается международное сотрудничество в области медицины. А мы устранились — пусть еще не на юридическом уровне, но фактически.
• Ко всему прочему эта разновидность онкологии возникла не по моей вине, и, стало быть, я за нее не в ответе. («Ах, если бы я не злоупотреблял табаком/алкоголем, если бы не пристрастился к фастфуду...») Этот вид рака обусловлен старением, началом разрушения организма и пренебрежением к его насущным потребностям. Этот вид рака коренится в полном равнодушии Вселенной. Он случаен, он лишен значимости — Вселенная просто делает, что ей заблагорассудится. Не стоит связывать нарастание или развязку этого заболевания с какой-либо моралью или целеобусловленностью.
• Брайан М[ур] говорил, что надеется не умереть на середине романа, «а то вдруг придет какая-нибудь сволочь и допишет его за тебя». Я не нахожусь на середине чего бы то ни было, есть лишь крошечный задел для романа «Галилеянин бледный», но я так или иначе взялся за него преждевременно.
• Керсти, на протяжении полувека моя добрая знакомая, которой стукнуло восемьдесят восемь, живет одна, уже находится в полуизоляции, но в последнее время самоизолируется все больше и совсем не выходит на улицу. Почему? Из-за одной телепередачи, в которой объяснялось, чем обернется апогей кризиса, когда оборудования уже не будет хватать на всех и врачам придется решать, кому дать еще пожить, а кому сразу «отказать в мерах поддержания жизнеобеспечения». Сквозь слезы К. говорит, что не хочет оставлять это нравственное решение на откуп кому бы то ни было. Среди людей святых нет, но у нее заметны многочисленные признаки святости.
• Я это пишу и — пока пишу — успокаиваюсь. Сосредоточиваюсь на словах, на достижении максимальной правдивости. То же самое было, когда умирала Пат, моя жена. Ужас и душевные муки отступали на второй план за счет того, что я писал об ужасах и душевных муках, которые приходили, когда я не писал. В больнице я тоже спокоен: здесь мы заняты необходимым делом, которое требует ясности ума и ясности сердца.
• В моем ежедневнике остаются пустые недели, есть вычеркнутые торжественные ужины, концерты, оперы, загородные поездки. И если раньше аббревиатура РФХ однозначно указывала на концертный зал «Ройял фестивал-холл», то теперь — на общедоступную больницу «Ройял фри хоспитал».
К этим записям — две пометки на полях. Одна гласит: «Фантазия о приоритетах: значок». На заре эпидемии ковида мне, как и моей старинной приятельнице Керсти, мерещились измученные доктора, вынужденные на ходу решать, кому сохранить жизнь, а кого обречь на смерть. Я воображал, как «неотложка» мчит меня в больницу — задыхающегося, онемевшего, а может, даже без чувств. Медперсонал, видя такого старикана, сразу принимает решение о «прекращении жизнеобеспечения», однако тут кто-то замечает у меня на лацкане значок. На нем выбито: «НО Я — ЛАУРЕАТ БУКЕРОВСКОЙ ПРЕМИИ». И мне уже светит отсрочка приговора. Если, конечно, кто-нибудь не сочтет, что я использую свое положение в корыстных целях, а в таком случае... ну, этого я уже не узнаю.
Вторая пометка гласит: «Ночные метания мозга», а дальше идет отсылка к моему другу Теренсу Килмартину, который более тридцати лет возглавлял литературный отдел в газете «Обсервер». Столь же умный, сколь и скромный, Терри совмещал свою должность с небольшим увлечением: на досуге он готовил новый перевод всей прустовской эпопеи «В поисках...». На заре шестидесятых у него нашли рак простаты, несколько лет длилась ремиссия, затем рак вернулся в кости и мозг. Однажды Терри позвонил мне на ночь глядя, мысли у него путались, но он хотел обсудить единственный вопрос: как отодвинуть себя на второй план? «Джоанне [его жене] куда тяжелее». У меня это не укладывалось в голове, и я сказал себе: «Ведь Терри умирает». Что может быть тяжелее?
Терри не стало в 1991 году. Семнадцать лет спустя, когда умерла Пат, до меня дошло, что он имел в виду. Любая смерть распространяет вокруг себя горе. Умирающий вот-вот перестанет чувствовать что бы то ни было, а скорбящий долгие годы будет ощущать облучение смертью. Да, я понял, почему Терри сказал: «Джоанне куда тяжелее», хотя упрямо стою на том, что ему было тяжелее, да и теперь не лучше. «Но, оказавшись в положении Джоанны и полной мерой хлебнув скорби, я теперь думаю, что мне все же предстоит более легкая участь — умереть (и надеюсь получить в этом некоторую помощь). А вот чего я страшусь — не больше всего, но очень основательно — это горя, которое причиню Р.».
Но этот сценарий не получил продолжения: гематолог подтвердил, что я вытянул счастливый билет. Впоследствии я узнал, что ложное повышение уровня калия называется псевдогиперкалиемией. И поймал себя на размышлениях о том, что при экстренной госпитализации в связи с предполагаемым диагнозом, от которого меня чуть не хватил инфаркт, я в действительности страдал от другого заболевания, которое, впрочем, тоже могло привести к аналогичному исходу. Либо инфаркт, либо инсульт. И прежде чем это другое заболевание было взято под контроль, мои тромбоциты подскочили с 1000 до 1600.
Наутро после госпитализации в «Ройял фри хоспитал» и незамедлительной выписки я ознакомился с ответами на вчерашний кроссворд из «Гардиан». И естественно, не обнаружил никакого «Высокого сужения». Там было «Высокое служение».
У меня сохранился записанный по памяти отчет о моем раке крови, помещенный в начале этого раздела. Сохранились нацарапанные в стационаре заметки; сохранился и лапидарный, тревожный текст «Джулс был».
А помимо всего прочего сохранился основной систематический фрагмент, формально неформальный, совпадающий по времени с описанными в дневнике событиями. Дневник я веду более полувека: он, как все дневники, полностью неполон. И, как большинство дневников, ставит своей целью поведать истины, которые больше нигде выразить невозможно. Однако счастливые времена, как правило, выплескиваются наружу одномоментно, тогда как времена несчастливые, мрачные, злые, завистливые, мелочные обычно таятся внутри, заполоняя дневник тоской, яростью и саможалением. Перечитывая некоторые ранние фрагменты, я задаюсь вопросом: действительно ли я был таким? И долго ли? А ведь самому себе виделся человеком добродушным, приветливым и смешливым. Каким, собственно, и был.
В своем дневнике я не фиксирую отдельные дни или месяцы — помечаю лишь наступление очередного года. Печатаю более или менее синхронно с событиями и вставляю листы в папку-скоросшиватель формата A4, рассчитанную обычно на 192 страницы. Поскольку печать у меня односторонняя, каждая подшивка вмещает девяносто шесть страниц текста. Сейчас у меня в работе подшивка номер 18. Если на каждой странице примерно 450 слов, то в общей сложности их выходит 777 000. Эта цифра, которая сейчас выскочила на моем допотопном карманном калькуляторе, смотрится впечатляюще. Чем дольше живешь, тем больше, видимо, зацикливаешься на себе.
Одна из записей на первой странице за 2020 год гласит: «На днях, пасмурным, дождливым вечером, возвращаясь домой на такси, я жалел себя: встал не с той ноги, все тело вновь покрылось аллергической сыпью, простата барахлит... и тут замечаю молодого слепого китайца, который идет мне навстречу [по тротуару] под руку с молодым сопровождающим и, похоже, направляется в бургер-бар.
Потом, когда такси проехало вперед, я увидел, что за слепым китайцем идет еще один, держась за плечо первого, а за ним еще один, за ним еще... так что благодари судьбу, дружище».
Думается мне, я всегда старался благодарить (не в богословском смысле) судьбу, но не мелодраматично, а трезво, рассматривая дарованные мне милости в контексте быстротечности жизни. Но ни счастье, ни горе учету не поддаются. Радость, удовольствие, страстная заинтересованность — как и их фотонегативы: тоска, неблагополучие, скука, — накатывают на нас волнами. Мы можем принять меры к продлению первых и отсрочке вторых, но это лишь незначительно влияет на ситуацию. Во всяком случае, мне кажется, что дело обстоит именно так, если, конечно, ты готов узнать и признать правду о жизни и правду о себе. Если же ты решил отвести взгляд, изобразить жизнерадостность, а то и счастье, которые и близко к тебе не стояли, то этот прием, быть может, хоть как-то сработает. Коль скоро все твои ближние считают себя счастливыми, то и ты, вероятно, тоже счастлив, потому как надежных тестов на счастье пока не изобрели, кроме утверждений самого опрашиваемого. Далее, счастье бывает общественным. Соблюдение правил и обычаев племени приносит удовлетворение, и на некоторых это действует, хотя они, в сущности, не слишком благоговеют перед этими правилами и обычаями; самопожертвование и то может внушить человеку своего рода счастье.
К примеру, недавно я прочел книгу «Любимые и нелюбимые» Франсуа Мориака, одного из наиболее близких мне французских романистов, который пишет о католицизме изнутри и своим творчеством опровергает мнение о том, что роман — это сугубо светская литературная форма. Там приводится случай некой мадам Дюберне, которая всю жизнь была истовой католичкой и теперь умирает.
«С Богом у нее отношения в полном порядке... Ею предусмотрено все до мелочей... Так что в отношении Бога она вполне спокойна. Ну а если бы вдруг оказалось, что Его нет, это ее тоже не очень удивило бы. На свете не существует более рассудочных людей, чем эти старые католички».
Обращаюсь к своему дневнику для проверки четвертой и наиболее полной версии своего диагноза и лечения, но не столько из погруженности в себя, сколько для того, чтобы продемонстрировать, как работает (и хранит данные) моя память и что забывается по мере того, как разум обрабатывает широкий диапазон «фактов», подлежащих сохранению.