Текст: Денис Краснов
В 1926 году Борис Зайцев (1881–1972) отмечал 25-летие своей писательской деятельности. Отмечал на чужбине, но уже в ранге общепризнанной литературной величины. К тому времени на его авторском счету – такие известные работы, как романы «Дальний край» и «Золотой узор», повесть «Голубая звезда», художественное житие преподобного Сергия Радонежского, книга очерков об Италии, и целая россыпь рассказов. На страницах эмигрантских изданий юбиляра поздравили многие видные представители русского зарубежья, в том числе Михаил Осоргин, познакомившийся с Зайцевым ещё в 1908 году в Риме:
«С той поры пути наши так часто скрещивались – в Италии, Москве, снова за границей, вплоть до сегодняшнего рабства под игом одной консьержки – что трудно мне, даже и в юбилейный день, говорить о Борисе Зайцеве как об объекте литературной критики и об общественном достоянии. На потолке комнаты моей стучат сейчас его каблуки, на столике прерванная партия в шахматы, а в ушах басок его сдержанного и заразительного смеха…»
Зайцев оказался соседом Осоргина всё в том же 1926-м, когда вместе с семьёй сменил парижский адрес и переехал на улицу Клода Лоррена, 11. Как впоследствии вспоминала дочь писателя, Наталья Зайцева-Соллогуб, «весь дом был населён русскими… среди жильцов был и художник, и шофёр такси, и портниха. Русские жили каким-то отдельным государством в большой Франции: русские рестораны, русские магазины, церкви».
Этим «отдельным государством» для многих русских эмигрантов в Париже стал район Пасси, в прошлом деревушка, примыкавшая к Булонскому лесу. Само слово, Пасси, пришлось нашим людям как-то особенно по душе, и его начали вольготно склонять на русский манер – «в Пассях» или «на Пассях». А дом на улице Клода Лоррена, где Зайцевы проживут до 1932 года, послужил прообразом тех мест и отношений, которые отразились в романе «Дом в Пасси».
Верно подметил литературовед Глеб Струве: эта книга – «очень характерная для Зайцева вещь и один из очень немногих романов, написанных писателями старшего поколения о рядовых эмигрантах и повседневной эмигрантской жизни». В новую реальность, оторванную от прежней жизни на родине, и вправду чаще погружались младоэмигранты (Газданов, Поплавский, Яновский), тогда как их старших коллег по перу (Бунин, Шмелёв), скорее, отличало стремление художественно воссоздать утраченное прошлое.
В целом это было характерно и для творчества Зайцева. Русские обитатели «Дома в Пасси», собранные под одной крышей, составляют паноптикум ещё той, недавней, но всё дальше уходящей жизни в прежней, досоветской России. Почти все они люди симпатичные, но теряющие себя в условиях изгнанничества. Седоусый генерал, мечтающий о «свержении татарского ига и восстановлении родины», живёт ожиданием приезда дочери из Советской России и вынужден подрабатывать сбором объявлений для газет, шитьём бисерных мешочков и разрисовкой яиц. «Сумрачная девица» Капитолина, служащая в кондитерской, и живущая напротив деловитая массажистка Дора Львовна – обе влюблённые в бесхребетного ловеласа Анатолия. Сын Доры Львовны, любознательный мальчуган Рафаил, говорит по-русски на французский лад – плод неизбежно свершающейся прививки иноземной культуры.
На фоне «людской пустыни» Парижа и безразличия местных жителей к таким непонятным иностранцам «все русские, по неписаному уставу дома, должны были друг другу помогать в беде». И беда ожидаемо наступает – а в конце концов исчезает и сам дом в Пасси, а вместе с ним – и те страсти, которые в нём когда-то кипели.
Оппозицию «своё – чужое» Зайцев развивает с присущей ему деликатностью, без надрыва и драматизации. Георгий Адамович, называя дом в Пасси «оазисом в пустыне», отмечает трезвость авторской позиции: «Патриотически-хмельная обывательщина ему чужда. Но он с грустью признаётся, что Франция ему не вполне понятна, что среди французов он – чужой. Россия, воплощённая в обитателях парижского дома, пусть даже и беднее, но зато как-то духовнее, непосредственнее, сердечнее… Лично у Зайцева к этому примешивается и христианство, притом именно “розовое”, противолеонтьевское, маловоинствующее. Конечно, для него христианство прежде всего – “мир”, а не “меч”... Между “непротивлением злу” и “оком за око” он облюбовал особое, своё место».
Конечно, не случайно действие этого полифоничного романа скрепляет иеромонах Мельхиседек, в уста которого автор ненавязчиво вкладывает, пожалуй, основную мысль книги: «И смириться, и полюбить ближнего – цели столь высокие, что о достижении их где же и мечтать. Но устремление в ту сторону есть вечный наш путь. Последние тайны справедливости Божией, зла, судеб мира для нас закрыты. Скажем лишь так: любим Бога и верим, что плохо Он не устроит».
При этом, как подчёркивает тот же Струве, «Зайцеву удалось избежать идеализации и сентиментализации эмигрантской жизни. От них спасает его именно лёгкая стилизация. Автор одновременно и присутствует всё время в романе и как бы отходит в сторону. Достигается это отчасти благодаря приёму, который, кажется, так широко не применял никакой другой русский писатель: частых и быстрых переходов от авторской речи к своего рода “внутреннему монологу” и обратно».
Адамович называет Зайцева «акварелистом», а Струве – «импрессионистом» в литературе. И действительно, написанный автором дом в Пасси словно не вполне реален, но по-своему уютен и осязаем. Хочется пожить ещё хотя бы немного с его обитателями, послушать их диалоги, продлить общение с автором. А это, наверное, и есть свойство первоклассной прозы – она продолжает говорить с читателем и тогда, когда последние строки уже затихают.