Текст: Денис Краснов
«Его семинарий был многолюдный, оживлённый, со страстными встречами марксистов, народников, идеалистов; и с атмосферой общего доверия к искусному уравновешенному, внутренне горящему и внешне сдержанному руководителю», — вспоминал Иван Ильин, которому Новгородцев оппонировал на защите диссертации «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека».
Под редакцией Новгородцева вышел известнейший сборник «Проблемы идеализма» (1902), ставший своеобразным символом пробуждения русской мысли, её выхода из плена позитивизма, владевшего умами в ХIX веке. Отталкиваясь от идеи «безусловного значения личности» как нравственной основы общества, Новгородцев собрал под одной обложкой таких авторов, как Николай Бердяев, Семён Франк, Сергей Булгаков, Пётр Струве, Евгений и Сергей Трубецкие.
«Конечное торжество принадлежит высшей гармонии… в служении высшему благу, в сознании нравственного закона мы находим верный путь к освобождению от призрачной силы преходящих явлений и к радостному признанию абсолютных начал» (Павел Новгородцев, «Нравственный идеализм в философии права»).
В том же 1902-м Новгородцев защитил докторскую диссертацию на тему «Кант и Гегель в их учениях о праве и государстве», однако отношения учёного с альма-матер складывались непросто. Отчасти — из-за его политической деятельности. Приверженец умеренного либерализма, в 1905 году Новгородцев вошёл в центральный комитет конституционно-демократической партии и стал депутатом I Государственной думы, а после её досрочного роспуска в 1906-м провёл три месяца в Таганской тюрьме за подписание протестного «Выборгского воззвания». В 1911 году профессор ушёл из Московского университета в числе других преподавателей, возмущённых политикой министра народного просвещения Льва Кассо, покусившегося на университетскую автономию. Правда, Новгородцев тогда уже занимал пост ректора Московского коммерческого института, в котором в итоге проработал более десяти лет.
На революционные события 1917 года философы-идеалисты откликнулись ещё одним эпохальным сборником — «Из глубины» (1918). К этому времени в консервативно-либеральной мысли Новгородцева вполне оформился религиозный поворот, что заметно в его статье «О путях и задачах русской интеллигенции». Пытаясь определить причины крушения интеллигентского сознания, Новгородцев видит их в «безрелигиозном отщепенстве от государства», а также в отрыве «от объективных начал истории, от органических основ общественного порядка, от животворящих святынь народного бытия».
«Социализм и анархизм в своём чистом и безусловном выражении атеистичны, космополитичны и безгосударственны, и в этом смысле они ничего не могут построить, не отрекаясь от своей сущности: их основное стремление может быть только разрушительным. Забота о народе обязательна и священна, но лишь при том условии, что она не создаёт из народа кумира и что она связывает эту заботу с тем Божьим делом, которому одинаково должны служить и народ и интеллигенция. Истинный патриотизм утверждается на одинаковом подчинении всех частей народа идее государства как дела Божьего» (Павел Новгородцев, «О путях и задачах русской интеллигенции»).
Оказавшись в эмиграции, в 1922 году Новгородцев становится основателем Русского юридического факультета в Праге и всё чаще обращается в своих поисках к русской литературе. Рассуждая о вечном устремлении национального духа «к чему-то высшему, чем право и государство», учёный находит наиболее отчётливое выражение русского мировоззрения и даже «глубочайшие основы русской философии права» — у Фёдора Достоевского!
«Освободить здоровую основу славянофильской идеологии от чужеродных примесей и представить русскую идею в её подлинной сущности выпало на долю величайшему представителю русского духа — Достоевскому. Достоевский — один из немногих художников, значение которых со временем возрастает и выходит за границы их отечества, которые завладевают и душою тех, кто мыслит, чувствует иначе» (Павел Новгородцев, «О своеобразных элементах русской философии права»).
Рассматривая высший идеал общественных отношений как «внутреннее свободное единство всех людей» во Христе, профессор Новгородцев решительно отвергает идею «земного рая», возможностью достижения которого была озабочена европейская философия права в лице своих крупнейших представителей — Монтескьё, Руссо, Канта и Гегеля.
«Русское мировоззрение и русская вера уже с давних времён противопоставляют западному идеалу другой: высшая цель культуры состоит, по русскому воззрению, не в строительстве внешних форм жизни, но в их духовной, внутренней сущности. Не конституции, а религии образуют высший продукт духовного творчества и высшую цель жизни. Не государство, а церковь воплощает с величайшей глубиной и полнотой истинную цель истории и культуры» (Павел Новгородцев, «О своеобразных элементах русской философии права»).
Льва Толстого, считает Новгородцев, также отличало «чисто русское понимание нравственной проблемы как задачи универсальной солидарности всех людей», однако его религиозное мировоззрение обратилось против права и государства, то есть оказалось, в сущности, анархическим. Тем не менее двух гигантов Золотого века русской литературы — Достоевского и Толстого — объединяла подлинная, глубинная народность их творчества:
«Нельзя не видеть замечательного совпадения в том, что и верный сын православной церкви Достоевский, и ушедший от церкви Толстой одинаково убеждены в том, что величайшие религиозные истины открываются простоте душевной, простому бесхитростному разуму народа. Глубочайшие мотивы их народничества вытекают не из идеализации народного быта, а из идеального представления о способности простого народного сознания находить пути к Богу. Их проповедь исходит из идеала евангельской простоты» (Павел Новгородцев, «Существо русского православного сознания»).
Павел Иванович Новгородцев умер от воспаления лёгких в Праге 23 апреля 1924 года. Ему было всего 58 лет. В последние недели его часто навещал Сергей Булгаков (в то время уже — отец Сергий), писавший потом Бердяеву, что кончина Новгородцева «совершалась долго, трудно, но в высшей степени светло и умилительно… Я многократно его исповедовал, причащал, принимал его последнюю волю и распоряжения… он поимённо вспоминал всех своих друзей и близких, прося передать им любовь и привет. Относительно И.А. Ильина, вместе с приветом, он сделал ещё оговорку, что желает ему воцерковления».
Этому пожеланию суждено было сбыться. Другой ученик Новгородцева, Георгий Флоровский, посвятил ему тёплые строки в своём самом известном сочинении («Пути русского богословия»): «Одно имя я должен здесь назвать, дорогое для меня имя покойного П.И. Новгородцева, образ верности, никогда не умирающий в памяти моего сердца. Ему я обязан больше, чем сколько можно выразить словом. “Закон истины был во устах его” (Мал. 2:6)».