Текст: ГодЛитературы.РФ

Книга калининградца Евгения Журавли "Линия соприкосновения", в которой в виде цепочки связанных друг с другом очерков описываются будни самого автора - волонтера и военкора, вышла в прошлом, 2025 году в издательстве "Яуза" и произвела сильное впечатление на жюри литературных премий и образующих их литературных критиков. Писавшиx, что "это живая и очень сердечная проза о тех людях, которые не просто оказались неравнодушными к этим событиям, но отправились на помощь тем, кто сегодня нуждается в этой помощи больше, чем кто-либо".

Заручившись согласием издательства, мы предлагаем нашим читателям самим ознакомиться с одним из рассказов-очерков дебютного сборника Евгения Журавли и составить о нем своем мнение.

Эта публикация - первая в новом проекте, в рамках которого мы собираемся публиковать художественную прозу и публицистику, решающую одну из главных, мучительных задач современной русской литературы. Если не главнейшую.

Евгений Журавли. Линия соприкосновения

М.: Яуза, 2025. - 288 с.

У дома, где живет плотник

— А у вас там плотника, случайно, нет?

Старик, указываемый в наших списках как «дядя Ваня», тяжело опускается на массивный табурет. Неряшливая просторная кухня сельской хаты, скрипучие полы, провислые дверцы древней мебели, когда-то белый тюль мутного окна. В примечаниях стоит запись «Купить по дороге батон хлеба», в возрасте восемьдесят пять тяжело ходить в магазин. Два ароматных батона лежат на цветастой клеёнке стола, душевнобольная дочь притихла, сидит в стороне, нервно навострила уши. Она ослепла год назад от разрыва снаряда, прилетевшего в огород. Ей шестьдесят, суха и крепка, постаревшая копия Маугли, незрячая и пугливая, готовая выть и снова вцепиться напряжёнными руками в свитер отца. У «дяди Вани» ещё две дочери в Днепропетровске, говорит, хотели бы, но не могут приехать. Им под шестьдесят. И другая реальность из телевизора.

— У нас нет. Вроде в Константиновке есть. Не в этой, что рядом, а в другой, — отвечает Ольга, примостившись с листком на облупленную кирпичную печь. — Нам там адрес так указали: «У дома, где живёт плотник». Сегодня там будем. Заодно спросим. А что у вас? — Ольга крупными буквами пишет старику памятку, что и когда принимать.

— С крышей совсем беда, — кряхтит «дядя Ваня» и слезливыми старческими глазами смотрит на несчастную дочь. — Устал уже жить.

«Фенибут 250 — 1 таб. в день; бисакодил 5 — 2 таб. на ночь 5 дн., далее 1 таб. на ночь; мазь — офломелид 1 р. в день под марлю».

«Призвал двенадцать начал посылать их по два». Ольга зачитывает вслух чью-то надпись на потолке нашей газельки. Рядом, разными почерками, самые важные телефоны и схемы проезда, ведь связи всё равно нет.

— Не знаешь, к чему это написано? — поворачивает взгляд. — Как про нас прям.

Ольга — красивая интеллигентная женщина за сорок, аккуратная и чёткая, —приехала сюда год назад на время отпуска. В её привычке общаться с окружающими с приветливой заботой, как с пациентами или детьми. Но в черноглазой улыбке порой мелькает такая грусть, что нутро пробирает холод. Узнав количество нуждающихся, Ольга проработала два месяца. Вернувшись к себе во Владимир, как-то подстроила личные дела и приезжает с тех пор ежемесячно примерно на неделю с уже готовыми наборами медикаментов. Многие больные стали постоянными подопечными, едем по проработанному списку. К тем, кто не имеет возможности получать заботу от государства. Туда, где государства нет.

— Простите, как на Константиновку ехать? — притормаживаю возле мужиков, ковыряющих что-то на придорожной площадке. Мотоколяска, остов жигуля, несколько агрегатов на земле. Что-то конструируют из доступных запчастей.

— На Михайловку, а там на развилке направо. Чи какую Константиновку треба?

Оказывается, есть большая и две малые, а ещё возле Михайловки и возле Васильевки.

— Не знаю. В одной мы уже были, но это сзади. Нам в ту, где плотник живёт.

— А где живёт плотник?

— В Константиновке.

— А в которой?

***

Разбомбленный сельский дом, как и все вокруг. На половине строения — латаная крыша, покачивается занавеска в проёме двери.

— Тут с онкологическим прошлым, — тихо поясняет мне Ольга. — Надо аккуратно, похоже, началось метастазирование. Тук-тук, есть кто?

Осторожный взгляд, сухие, чуть трясущиеся руки старушки.

— Ой, не ожидала вас. Прибралась бы.

— Ничего. Давайте-ка посмотримся, — говорит Ольга.

Внутри неожиданно чисто, ничего лишнего, всё строго на своих местах. Снимаю обувь, прохожу в гостиную. В углу на полочке дремлет деревянная иконка, по сторонам от неё, на стенах, по две полотняные. Дом, не разделённый на два, устоит. Громко тикают в пустом пространстве часы.

— Возьмите вот… Иконку. Сама вышила, — удерживает хозяйка на выходе. — Тем более Троица. Ведь как раз. Ну это. Я бы, конечно, по-другому. Но. Не знаю даже. А крыша, дом… Это ладно всё. Плотника бы только. Да ладно. Вот другое, это да… Люди же… Это никогда. Это не простить.

«Габапентин 300 по 1 таб. 3 р. в день; линкомицин 500 по 1 таб. 2 р. в день 7 дней после; диклофенак ретард 100 — 1 таб. 1 р. в день после еды; триметазидин 80 — 1 таб. 1 р. в день 60 дней; при сильной боли — дексалгин 2 куб.».

***

Здесь люди часто дарят друг другу освящённые иконки — вот, мол, пусть будет тебе защитник такой-то. Вполне их понимаю, если честно, не знаю, на что ещё они могут надеяться. Перепадает оберегов и нам. В бардачке газельки уже пантеон святых. Но есть рукодельники, которые сами для души или под заказ вырезают, пишут или вышивают образа.

— Оль, заметила? С некоторых пор нам дарят иконы, где выписана ты.

Чистая правда. Дарёные лики теперь стали подозрительно похожи на нашего врача. Здесь её ждут. Надеются.

— Святая женщина… — добавляю в шутку.

Она задерживает взгляд, поджимает свою обычную улыбку, отворачивается к стеклу.

— Только не называй меня больше святой. Такая святая, закачаешься.

Зашуршала обёртка, хрустнула плитка шоколада. На меня не смотрит, взгляд в потолок. «Получили вы эти дары не в награду и не за труды…» — написано там.

— Давай, если через Михайловку, заедем, сала копчёного возьмём, — переводит она тему. — Лучшее в мире, проверено. Там пациентка одна, мы ей кресло-коляску привезли, она всё не верила. Говорила, уже много волонтёров приезжало, обещают, а всё никак. И вообще, говорит, как же вы привезёте, мост через Васильевку перекрыт, это как-то объезжать с Запорожья… Только потом я поняла…

— Бабуся думала, ты с украинской стороны?

— Да. Потом, когда медикаменты выписывала, объясняла, что вместо прежних даю русские аналоги, тут она и говорит — а ты что, русиночка, что ли?

«Русиночка». Красиво. Реальность поменялась, а старики и не в курсе…

— Не сама делает сало. Но угостила и посоветовала. Там вся Михайловка коптит. Особые рецепты у них… Притормози, давай у местного спросим.

— Скажите, как на Михайловку? — торможу возле мужика, ведущего велосипед.

— Эт смотря на какую, — чешет под кепкой, прикидывая, сколько назвать Михайловок. К багажнику примотано ведро, в котором топор и ножовка.

— Нам вообще-то в Константиновку…

— Прямо на Константиновку и правьте. Сейчас вроде не стреляют.

— А вы не плотник, случайно?

— Не… Скажите, надолго это всё?

***

Следующая старушка долго открывает дверь. Еле двигается, опираясь на палочку, но разговаривает чётко, голова в порядке. В квартире очень чисто. На расспросы о здоровье пожимает худыми плечами, не жалуется, ничего не просит, только хочет, чтоб ей вернули сына. С её слов, он в районной больнице с эпилепсией.

— Сына можете мне привезти? — в конце любой фразы повторяет она.

Ольга уговаривает осмотреться, достаёт приготовленный для неё набор лекарств. Бабуля смущается, когда я ставлю в прихожей пакет с продуктами. Долго искренне отнекивается, видно, что ей неудобно. Успокаиваю: «Даром получили — даром даём». Это не совсем так.

— Сына можете мне привезти? — хватается за наши рукава.

— Простите, не в нашей компетенции, не можем, — говорит Оля.

В примечаниях указано: «Муж умер, сына убили».

— Не знаете, где-то тут плотник живёт?

«Циннаризин 75 по 1 таб. 2 р. в день; дигоксин 1 таб. 1 р. в день 5 дней потом 2 дня перерыв; сальбутамол по 1 вдох 2 р. в день».

***

— Тётеньки, в Константиновке бывали? — спрашиваю у картинных бабулек у подъезда.

— Як же. Конечно, бували.

— Знаете, где там плотник живёт?

— Плотник? — озираются друг на друга. — Не, плотника не знаем.

— Ладно. А ехать вот туда, как на Васильевку, правильно?

— Инших попытай. Мы не ездучие.

Те, кому мы помогаем, вовсе не добры. Обычные люди. Слабые. Не всегда добро меняет их. Но пробовать надо. Ставлю перед тётями по пакету с продуктами. «Вы такие красивые», — говорю. На самом деле не хочу, чтоб испытывали нездоровую ревность к следующему пациенту. Благодарно кивают. По обшарпанным ступеням поднимаемся на четвёртый этаж панельки, звоним. «Опять жаловаться будет», — говорит Ольга.

Крохотная бровастая и носатая старушка — платок, вязаная шаль, всплескивает руками, освобождает проход. Не так уж и бедно живёт. Всё не новое, но целое, есть даже телевизор. Боюсь представить, что он показывает — сюда не дотягивается российское ТВ. «Всех их бросили свои же дети», — тихо констатирует Ольга. Заношу сетку картохи, хлеб, полкоробки тушёнки. Ещё купил хороших помидоров и банку сметаны. Хоть это не было указано, но знаю, в этой местности считается варварством употреблять без сметаны картошку, да и вообще всё. Пока вношу продукты, Оля начинает осмотр. Бабуся плачет, сетует на судьбу, правительство и плохих людей. Объясняется по-украински. Дочь погибла в Киеве. Задерживает старушечий взгляд на нас. Понятно, намекает, что косвенно виноваты мы своей войной. Нет родственников, нет документов и пенсии. Может, привирает — в наших пометках большая история посещений, а она вновь говорит, что всеми брошена. Рыдает по-настоящему.

— Вы у бога виритэ? — внезапно всхлипывает она.

Её не поддерживают соседи, во времена Украины она сдала в СБУ многих знакомых за прорусские настроения. Это указано в примечаниях. Там же: «Посодействовать в оформлении документов. Помощь продолжить. Крайняя бедность, депрессивное состояние. Ничего от неё не принимать. Пыталась отравить волонтёров».

— Ну вот, уже намного лучше, — говорит Ольга.

«Атаракс — половину таб. утром, половину в обед, 1 таб. на ночь; валсартан 160 — половинка табл. 1 р. в сут.; ибупрофен 1 шт. 3 р. в сут.».

***

— Почему ты ей не ответил? — интересуется Оля, садясь в машину. — Не веришь в Бога?

— Не верю. Абсолютно. Посмотри вокруг.

Шлёпают колёса по убитому асфальту, гулко дребезжит кузов, газелька набирает скорость. Ольга чуть склонилась, смотрит вдаль. Там ничего нет, просто дорога.

— Не смущает, когда спрашивают имя, чтоб за тебя молиться?

Здесь часто просят сказать крёстное имя, наше и наших детей. Записывают, говорят, будут просить за нас. Раньше признавался, что некрещёные. Удивлялись, замирали на миг, но спустя секунду: «У Бога нет чужих детей. Дайте хотя бы их запишу». Сейчас уже не огорчаю людей, называю без пояснений.

— Это больше необходимо самим этим людям, — говорю.

Ольга кивает, молчит, глядя на проплывающие мимо поля. Вспоминается, как однажды отгрузили помощь в храм, священник спросил имена. Рядом со мной башкир Ильдар разводит руками. Поп говорит: «Вы христиане. Просто скажите имена».

— А я вот верю, — говорит Ольга. — Иначе с ума можно сойти. От этой тотальной несправедливости, страданий невинных. А подлецов сколько вокруг, мама дорогая…

Наверное, подразумевает мужичка, который устроил террор в своём селении. Мы поначалу через него помощь и распределяли, вроде как он старший, всем руководит. Потом узнали, что всё продаёт, да ещё и у оставшихся пенсионеров отбирает имущество и присваивает пенсии.

— Такое ощущение, что здесь два мира столкнулись, — продолжает она. — Кто-то всё своё отдаёт, жертвует, как наши ребята, или те горожане, что ноги сбивают, бегают, помогают всем, как могут, бездомных собак даже собирают, а помнишь, женщина одна всех брошенных лежачих стариков собрала, почти всех выходила, пока мы не появились… Смотришь вокруг себя — идеальные люди, лучшее общество, уже и не верила, что такие люди на Земле есть. Мальчишкам посылку передаёшь, они разворачивают, там записочка и вязаное от бабульки какой-нибудь из Сибири. Аж до слёз. Воюют-то только мальчишки, хоть им даже и пятьдесят. Романтики. За свою страну, за мир. Хотят быть на светлой стороне. И всему этому противостоит какой-то ужас. Есть же командиры, которые за строку в отчёте гонят на гибель. Чуть вякнул, возмутился — получаешь такое задание, что не вернёшься. Трусливые чиновники, которые всё под ковёр. Гасят всё хорошее, чтоб ничего яркого рядом, ничего без контроля. Крысы тыловые. Если не в руки даёшь, что гражданам, что бойцам, даже не знаешь, дойдёт ли до человека. Те же люди, что при Украине сидели, сейчас лижут задницу новым властям, жёстко давят любой голос. Да и просто всяких скользких типов в достатке. Почему не сбежали? А сколько бессердечных. Равнодушных. Своя копейка если — хоть умирайте там, ему всё равно… Короче, непонятно ещё, где настоящая война идёт, — итожит она. — И как это побеждать?

Морщусь. Больная тема. Иногда и вправду руки опускаются. С кем воюю? Представил, как с той стороны едут на газельке такие же волонтёры, с которыми, бывало, общался в мессенджерах. Там похлеще, чем у нас, намного серьёзней. Вот они везут продукты и медикаменты туда, откуда ушло государство, передают тёплые вещи и квадрокоптеры своим парням, которые так же отдают долг своей стране. Их командиры присваивают зарплату, международная помощь продаётся на всех рынках, а в правительствах сидят люди, согласовывающие свои действия с кем-то далёким. Бойцы, вчерашние жизнелюбы и работяги, конвейером идут без всякой подготовки. Где-то в высоких кабинетах получают картинку и на не нашем языке: «Население тридцать пять миллионов. Прогнозируется сокращение до десяти… Приемлемые потери».

— Вот вроде следующая точка, — вырывает меня из размышлений Оля.

Война идёт между двумя мирами. Враг не всегда напротив. Я чувствую, как он окопался в моих родных городах, пророс в этих разбомбленных селениях, рьяно и явно борется за лучшие кресла всех кабинетов, уже внедрился в безопасные уголки огромных армий. Чувствую его здесь, в скромных учреждениях с добрыми названиями, на сельских рынках, в нечаянных фразах случайных людей, таких же обездоленных, как их окружающие. И больше всего боюсь, что небольшой плацдарм врага есть в каждом, в том числе во мне. Знаю, он ждёт.

«Амоксиклав 250 — 2 раза в сут. день—вечер; фуросемид — 1 таб. Натощак, не разжёвывая, с водой, 3 дня, потом — раз в 5—7 дней; при приёме фуросемид + аспаркам — 1 таб. 3 раза в сут.; диклофенак табл. — 1 табл. в сут.; диклофенак мазь — на сустав 1 раз в день 14 дней; омез — 1 шт. утром до еды + полстакана воды 14 дней; финлепсин — 1 таб. в сут. после еды, обильное питьё; при болях — кеторол 1 таб. не более 4 раз в день».

Однажды в юности я поймал паренька-зачинщика из группы своих обидчиков, решил разобраться по отдельности. Он вёл себя очень громко и угрожающе, даже когда моя ярость сломила его сопротивление. Но когда зажал его в уголке и он оказался целиком в моей власти, вдруг затих, начал лебезить. Я видел страх. Я ненавидел. Презирал ещё больше за эту резкую перемену. Подумал о ничтожестве, неисправимой подлости такого существа. Захотелось растоптать, исключить такое из мира. Но не смог больше ударить. Знаю, наверное, совершил ошибку. Но не смог. Наверное, он, как паразит, как-то завладел моим сознанием. Или моя собственная мысль «Если унижу его, стану таким же» остановила руки. Как-то сразу стало ясно, что помогаю ему в дальнейшем избегать неотвратимости наказания. Что наживаю лютого врага. И действительно, он всю жизнь всеми способами жалит всепоглощающей ненавистью с безопасного расстояния. А я не смог. Наверное, это ошибка, не знаю. Мы прощаем зло. Зато не становимся им.

— Тук-тук! Приехали… — Оля вопросительно смотрит на меня. Как-то на автомате доехал и даже запарковался.

«Для обработки — бетадин-йод раствор; нано-асептика серебро — блестящей стороной на рану под широкий бинт 5 дней; перерыв 3 дня — мазь левомеколь; снова серебро 5 дней; потом мазь левомеколь; атаракс — полтабл. на ночь».

— Не знаете, где плотник живёт?

— Не. Самим бы…

***

Трогаемся. То тут, то там мощно ухает арта.

— Не пора ли надеть броню? — осведомляюсь я. — Настаиваю. Приказываю.

Наши бронежилеты мирно лежат на пассажирском, каску вообще не помню, когда надевал. Это против правил.

— Ну если ДРГ залетит, всё равно капец же, — говорит Ольга. — У Юры хоть пистолет есть. Нам бы гранату.

— Я про артиллерию. И поглядывай дроны. Это вероятней.

Оля стучит пальцем по очередному перлу бортовых записей: «Обуться в простую обувь, не носить двух одежд». Усмехается. Точно как про нас.

— Да что артиллерия. Недавно ДРГ высадилась, целый посёлок захватили. И волонтёров расстреляли. Хоть гранату иметь.

— Тебе-то зачем граната? Пожалеют, женщина.

— Этого и боюсь.

— Блин, не надумывай.

— Вот-вот. Надо.

— Да у меня есть, успокойся.

***

Броники так и остаются лежать невостребованными. Трудно заставить себя быть в экипировке рядом с несчастными и незащищёнными. Словно возвести границу. Вот и следующий адрес. Двор, окаймлённый угольными сарайчиками, истоптанный палисадник, блочный восьмиквартирный дом. Нам на второй.

— В пятнадцатом году пришли, зарезали, — вздыхает хозяйка, не отводя взгляда, цепко выцеливая глаза в глаза.

Оля кивает, видно, слышит не первый раз. В конце концов, главное — уделить внимание людям, дать выговориться. На губах пациентки полуулыбка, похоже на истерику.

— Я уж десять лет как на пенсии… Вообще завклубом была… В Константиновке.

— Наверное, знаете, где там плотник живёт?

Та лишь качнула головой. Или не слышит.

— Потом сюда. А здесь не шумно, людей нет. Сначала думала — хорошо, а потом поняла — дичаю. Дичаю без людей… А потом наши пришли…

— Поднимите руку, — говорит Ольга, но та, кажется, не слышит, я помогаю придержать.

— Бои были, ой… Помню, он пришёл, соседский, ещё мальчишкой знала, попросил у меня матрац или что-нибудь, хочу, говорит, у себя в доме переночевать. Я ему — как же, там же разбито всё, небо видно, дождь капать будет…

— Вот так, ещё немножко, — поворачивает её Оля.

— …а он — ничего, зато в своём доме, знаете, сколько ждал этого? Вот так было… Ох и радовались же. Ничего от посёлка не осталось, но радости-то... Забавно.

Забавней некуда.

«Клопидогрел 75 — 1 таб. после еды вечером; троксерутин 300 — по 1 таб. 2 р. в день; троксерутин-мазь 2 р. в день».

***

— Извините, не знаете, где плотник живёт?

— Тесляр? Тесляра у нас нема. Але кум у мени рукастый. Треба чого?

— Это же Константиновка?

— Так.

— А военные здесь есть?

— Ни. Але близько е. У Васильевки стоять, у Николаевки.

— А другая Константиновка рядом есть?

— Е ще як на Васильевку. Так треба вам що чи ни?

Едем дальше. В грузовом лежит небольшая коробка с непонятными химическими надписями — дефицитные медикаменты, которые ждут в госпитале. Нам запрещено фиксировать адреса госпиталей, делать о них записи. Как только о них становится известно широкому кругу, туда прилетает ракета, обычно даже две. Прячутся и от местных, и от внешнего взора. Занавешенные окна, минимум наружных перемещений, упрятанная охрана — казалось бы, типичное заброшенное административное здание. Локацию мы объясняем друг другу на пальцах, стараемся приезжать туда с наступлением темноты, без фар и лишних глаз. Сегодня, очевидно, тоже не приедем рано. Может, и канонада утихнет.

— Ты понял, где они сказали, лежачая, к которой никто не приходит?

Окраина рабочего посёлка, небольшие серые блочные дома. Скученная шпана провожает взглядом и, определив место остановки, осторожно подтягивается к машине. К счастью, за больной ухаживает соседка — молодая всклокоченная женщина с большими невыспавшимися глазами. «Хоспади, за шож ж это всё?» — тихо причитает она, пропуская нас в комнату. «Не знаете, где плотник живёт?» — спрашиваю на ходу. Задумывается на миг, отрицательно качает головой.

Лежачая старушка в совсем плохом состоянии. Смотрит в потолок и уже просто молчит, приоткрыв рот, будто в болезненном немом крике, пока переворачиваем её, чтобы осмотреть раны.

Качнулась сухая рука, что-то прошептали губы. Оля колдует у поясницы, наклоняюсь к чёрным точкам старческого лица.

— Не обманывайте детей… Больше… никогда не обманывайте детей… Никогда… — тихо хрипит она.

«1. Обработать дно язвы — хлоргексидин; 2. Далее на стерильную салфетку — левомеколь под повязку на несколько часов; 3. Повязку снять, снова промыть хлоргексидином; 4. Дать подышать несколько часов; 5. Повторно левомеколь. Места покраснений — мазь метилурацил».

***

Притихшая разновозрастная детвора столпилась в сторонке, тихо обсуждая нас. Подхожу к машине, достаю записнушку, делаю вид, что ставлю пометки, обращаюсь к ним:

— Ребята, ну-ка подойдите. Какой адрес?

Те подходят, неуверенно называют.

— У меня проблема, — нарочито серьёзно продолжаю я. — Осталось много конфет… Здесь написано: «Отдать тем, кто умеет делиться». Не знаете таких?

Те переглядываются, ещё не понимая, что происходит. Открываю багажник, вытягиваю штатную коробку, освобождаю место в кузове, чуть отхожу. Делаю театральную паузу, кричу: «Налетай!»

Поначалу растерявшись, ребята набрасываются на подарки. Подсовываю им в руки пустую коробку, в конце концов конфеты собираются там, на руках у остроносой мышиноглазой девчонки.

— Обманул детей, — говорю, когда тронулись. — Хоть и шутливо. Ничего ведь не написано. Это считается за обман?

— Не знаю даже. Зато целое приключение. Сколько им радости.

— И снова ведь обману, хочу или нет. Потому что это кажется хорошим. Всегда обманываем.

Ольга молчит, разглядывает унылые домики за окном.

— Ведь даже когда разговариваем друг с другом, здесь и сейчас, не говорим всей правды, не озвучиваем вслух всего того, что вокруг происходит. Весь этот капец…

— Значит, всё повторится, — говорит она.

***

Подъезжаю к единственному магазинчику. Здесь точно всех знают. Выхожу, здороваюсь. Несколько селян неспешно обмениваются новостями и рассуждениями, лениво курит в проёме продавщица, вытянула шею кошка на картонных коробках.

— Здрасте. Армейские есть в селе? Нам бы офицера…

— Не, нету.

— Скажите есть в селе, кого называют «плотник»? По работе или с такой фамилией, прозвищем?

Долго совещаются, перебирая кумовьёв и знакомых, их ближнюю и дальнюю родню:

— Не. Тоже нет.

— А есть рядом ещё Константиновки?

Выясняется, есть, но неблизко. Советуют на Васильевку и там спросить. Есть ещё возле Михайловки, но та совсем маленькая, навряд ли там найдём офицера, не говоря уж про плотника. На всякий случай зарисовываю схему обоих. Благодарим, прощаемся. В боковые зеркала вижу, как нас долго провожают взглядом. Будет им что обсудить. Всё слишком непонятно. Все чувствуют — прямо сейчас происходит что-то большое. Никто не знает что.

— Слушай, а тебе не кажется, что возле Васильевки обнаружатся другие Константиновки, рядом с которыми Михайловки, после которых другие Васильевки по пути на Константиновки? И так до румынской границы…

— Ну что ж поделать. Придётся объехать их все.

— До дома, где живёт плотник?

— До дома, где живёт плотник.