Текст: Марианна Смирнова
Роман эпохальный в том смысле, что отражает ключевую эпоху в истории Индонезии: ее тернистый переход от голландской колонии к независимому государству на фоне Второй мировой войны, которая для большинства стран Тихоокеанской Азии означала японскую оккупацию. В случае с Индонезией оккупационная история имела свою специфику: Япония сулила индонезийцам избавление от европейских колониальных властей, именно при японцах начинал свою военно-политическую карьеру первый президент независимой Индонезии Сукарно. С окончанием Второй мировой страна, получившая право самостоятельно определять свой курс, пережила несколько бурных десятилетий. Националисты, коммунисты, исламисты – взрывоопасная смесь. В 1965 г. в Индонезии произошел переворот, по стране прокатились расправы над коммунистами.
Эта сухая историческая справка важна для понимания контекста.
Говоря о том, как создавался роман, писатель подчеркивает: в Индонезии книга была опубликована в 1999 году. Ровно через год после того, как ушел в отставку Сухарто, официально занимавший пост президента страны в течение тридцати лет, с 1968 по 1998 год. Гонениями на коммунистов и ознаменовался его приход к власти.
Эта тема прямо затронута в романе. Вероятно, опубликовать нечто подобное до смены правящего режима было бы затруднительно? Эка Курниаван подтверждает эту догадку, не дожидаясь вопроса. Да, было бы.
Момент политических перемен подарил индонезийской культуре возможность окинуть открытым взглядом свой пестрый, кровавый, яркий ХХ век. Вышли на свет вещи, которые до этого оставались в слепой зоне. Точнее, так: попытки осмыслить эпоху уже предпринимались. Политически острые романы известного индонезийского писателя-коммуниста Прамудьи Ананты Тура, который четырнадцать лет провел в лагере, в Индонезии пытались публиковать в восьмидесятых-девяностых (они быстро попали под каток цензуры, но факт публикации был).
Однако дело не только в том, о чем человек выбирает говорить. Дело еще и в том, как. Эка Курниаван написал местами шокирующую, странную книгу. Это магический реализм по-индонезийски, и так об Индонезии еще не писали.
Тут вам не Макондо
Действие, в лучших маркесовских традициях, происходит в вымышленном городке под названием Халимунда. В небывалом месте творятся небывалые вещи, а в эпицентре их – женщины. Четыре сестры и их мать, восставшая из могилы проститутка Деви Аю.
На интересующих всех вопрос, чем обусловлен выбор «женской оптики», писатель отвечает – в шутку или всерьез – так: по первоначальной задумке главными героями романа должны были стать мужчины. На мысль о смене фокуса автора натолкнуло интервью с некой актрисой, которая – тоже в шутку или всерьез – сказала, что красота не приносит женщине счастья.
В английской версии роман называется «Beauty is a wound», и это чуть более буквалистский перевод оригинального названия. Красота ранит. Красота – это нечто вроде проклятия; может ли безобразие стать благословением? Кажется, у читателя есть шанс получить ответ на этот вопрос. У Деви Аю было три дочери, и все писаные красавицы. А потом родилась еще четвертая – ужас, что за уродина. Прямо как в сказке, да?
На обложке романа изображены куклы традиционного театра «ваянг». Сюжеты ваянга взяты преимущественно из индийского эпоса: «Рамаяна» и «Махабхарата» оживают в изящных, как богомолы, деревянных куклах, в представлениях на воде, в теневых фигурах. Этот намек читателю следует воспринимать так: перед нами миф. А мифы не только бессмертны, но и – в необработанном виде уж точно – дадут сто очков вперед любому фильму Квентина Тарантино. Как по красочности, так и по градусу абсурда.
Курниаван к тому же честно признается, что для него любовь к чтению началась с палп-фикшн, с ужастиков в ярких обложках.
Это, кстати, совсем не удивительно. Культура хоррора в Азии развита очень хорошо. Для российского потребителя азиатский ужастик по умолчанию – это «Звонок»; многие также вспомнят, что культовый «Сайлент Хилл» начался с японских видеоигр. Однако не Японией единой: ЮВА вообще и Индонезия в частности – это мощная индустрия хоррор-фильмов. Они популярны, востребованны и представляют собой результат встречи голливудского кино с местным фольклором о мстительных призраках и колдовстве.
И – вот вам, пожалуйста, сцена возвращения из мертвых:
«Содрогнулась и разверзлась земля, будто на дне ямы взорвалась бомба, вызвав небольшое землетрясение, а заодно смерч — и пригнулась трава, попадали могильные камни, а из-за пыльной завесы вышла старуха с лицом застывшим и негодующим, одетая в саван, будто вчера похоронили. Люди в ужасе разбежались, точь-в-точь как незадолго до того овцы, и крики отзывались эхом в далеких горах. Одна женщина со страху швырнула в кусты младенца, а отец стал вместо ребенка укачивать связку бананов. Двое залегли в придорожной канаве, несколько человек рухнули без чувств на обочину, а остальные бросились прочь, да так и бежали пятнадцать километров без передышки».
Это смешно или страшно?
А ведь дальше будет хлеще. В Халимунде проявления человечности свободно сочетаются с черным юмором, низовой эротикой и насилием. Романтика в духе площадного театра, бытовой криминал в тональности эпоса. Синкретическое мироздание, где исламские, буддийские, индуистские нарративы сталкиваются с марксистскими идеями и деревенскими суевериями, веками существующими вне больших религий.
Представитель издательства «Фантом-Пресс» Виталий Леонтьев, взявший на себя роль модератора дискуссии, задает автору коварный вопрос: «Парадоксальное сочетание высокого и низкого – это свойство самой индонезийский культуры?»
Вопрос ожидаемый. Азия действительно несколько иначе (по сравнению с нами) расставляет акценты в том, что касается телесности, секса и насилия.
Но, по признанию самого писателя, на его родине критики поначалу встретили роман… критически во всех смыслах слова. Книгу даже называли провальной, и большой славы автору она не принесла. Есть то, что преподают в школах, и то, что читают запоем, для развлечения и чтобы пощекотать нервы. Куда отнести эту книгу, было неясно. Иными словами, местные литературные нормы роман тоже некоторым образом взламывал.
К теме высоких и низких жанров Курниаван возвращается, отвечая на вопрос о русских авторах, которых он выделил бы для себя из общего ряда. Достоевский работал на контрастах, Гоголь мастерски смешивал высокое с низким – обоих можно читать как всерьез, так и ради развлечения.
Пожалуй, человеку русской культуры не пришло бы в голову объединить Гоголя с Достоевским по этому признаку. Однако из русских классиков Гоголь был первым, кто умел и напугать, и насмешить одновременно. Он знал, что смешное и страшное – не антагонисты. Эка Курниаван тоже это знает. Читая «Красота – это горе», начинаешь яснее ощущать неочевидные связи между смехом и ужасом. А также – куда более очевидные: между эросом и танатосом, сексом и смертью.
Впрочем, ни на Гоголя, ни на Достоевского роман индонезийца не похож. Второй после Маркеса автор, с которым чаще всего сравнивают Курниавана, – Салман Рушди. И не зря.
Среди книг, близких по духу к его роману, сам писатель уверенно называет «Детей полуночи». И эта аналогия даже правомерней, чем с Маркесом (хотя в России «Сто лет одиночества» – вещь культовая, и сравнения с ней трудно избежать). Персонажи Салмана Рушди одновременно живые люди и аллегории, их судьба – судьба самой Индии. У героев Курниавана такая же мощная сцепка с историческим потоком. Крепче, чем у чудаков из семейства Буэндиа.
Литература двойного назначения
Наверное, каждого состоявшегося автора просят дать напутствие и совет начинающим. Встреча с Экой Курниаваном исключением не стала.
Итак, совет пишущим: читать как можно больше! Попутный совет всем взрослым: не мешать подросткам читать то, что им хочется. У самого Курниавана, как мы уже знаем, любовь к литературе началась с хоррора в ярких обложках. Интерес к иной литературе естественным образом пришел позже – писатель изучал философию в Университете Гаджа Мада. С его собственной точки зрения, роман «Красота – это горе» хорош тем, что его могут читать как люди литературно подкованные, так и молодежь, поклонники столь любимого индонезийцами хоррора. Литература двойного назначения, так сказать.
Ремарка в сторону: пару лет назад в ТикТок внезапно завирусились «Белые ночи» Достоевского. Так вот, благодаря беседе с Экой Курниаваном мы теперь знаем наверняка: мания «Белых ночей» докатилась и до стран ЮВА. Теперь джакартские подростки читают о петербургских мечтателях. Так и хочется подбросить идею: а «Вия» вы еще не читали? Обязательно попробуйте, ух как страшно!
Когда кошки залают, а собаки замяукают
Почему же роман, который оставался малоизвестным на протяжении пятнадцати лет (английский перевод вышел в 2015 году), вдруг взлетел, получил международное признание, был переведен на тридцать пять языков?
И разумеется, без этого вопроса не обходится. Хотя, если вдуматься, любому автору ответить на него всегда сложнее, чем стороннему наблюдателю.
Эка Курниаван отшучивается: «Понятия не имею, почему мой роман не стал популярен еще тогда!» А затем неожиданно упоминает Бенедикта Андерсона, политолога и специалиста по ЮВА, в чьей монографии «Воображаемые сообщества» немало страниц посвящено колониальным империям и формированию национального самосознания (Индонезия в этом контексте упоминается не раз и не два). Сделаем мысленную пометку: может быть ценно для понимания смыслового бэкграунда книги.
Для русскоязычного читателя роман Курниавана, разумеется, нов – а для автора? Оглядываясь назад, написал бы он эту яркую, странную, непристойную и жесткую книгу иначе? Автор на миг задумывается и отвечает, что за минувшие годы он сам, естественно, стал иным человеком. Сейчас у него другой взгляд на то, как нужно писать книги. Однако он не стал бы ничего менять в своем тексте. Ведь это – отражение личности, чувств и мыслей того человека, которого, в некотором смысле, уже нет.
«Я лучше изложу свои сегодняшние мысли в новых книгах!» – смеется он.
В каких же?
Планами на будущее писатель предпочитает не делиться, зато охотно рассказывает об относительно свежем, двухлетней давности романе «The Dog meows, the Cat Barks» («Anjing Mengeong, Kucing Menggonggong» в оригинале). Это история мальчика, который растет в глубоко религиозной семье. Роман о юношеском протесте против навязанных истин, о становлении личности.
Буквально на той неделе появился официальный английский перевод. Интересно будет сравнить двух разных Курниаванов, между которыми – четверть века.