Толерантность VS гуманизм

А ведь мнение о том, что темнокожие люди были рабами и только исключительно рабами, в корень не верно. Конечно, в европейской аристократии негров быть не могло (хотя тот же Теккерей, например, одну такую леди в своей «Ярмарке тщеславия» упоминает), но все же свободные темнокожие и в Европе, и в США существовали, хоть их было очевидно в разы меньше, чем сейчас. И когда натыкаешься на даже шуточные комментарии о хлопке и плантациях, волей-неволей чувствуешь в этом все же не шутку, а именно злой сарказм над большой бедой, которая когда-то случилась, при том, что знания этих шутников о том периоде истории, как правило, ничтожно малы и строятся лишь на стереотипах и предрассудках.

Но ведь искусство – это не копирование окружающей действительности, а познание ее, духовное осмысление и формирование идей посредством художественных средств. Забавно, что ярый защитник исторической правды на все эти доводы просто кинет аргумент про отрабатывание повестки, а киноделы сразу начнут защищаться, обвиняя всех подряд в расизме. И тех, и других понять можно: первые хотят, чтобы их развлекали и рассказывали правду максимально точно и правдоподобно, что вообще, кстати, никакого отношения к настоящему искусству не имеет, иначе ни Пикассо, ни Дали, ни Мунк гениями бы считаться не могли; вторые же хотят через новые приемы художественного допущения донести идею о том, что человека нужно оценивать не по национальности / расе / гендеру, а по его таланту, именно для этого и необходимо стирать границы и предлагать смотреть не на цвет кожи, а на актерскую игру.

Почему это важно не только для современного Голливуда, но и для нас: потому что общество все больше становится мультикультурным. Миграция и обмен опытом стали обычным делом в нашей жизни, а потому и в актерские мастерские поступают люди с разным фенотипом. Им всем хочется играть классные роли, но так уж получается, что театр сильно зависит от классического репертуара, а главными драматургами по-прежнему являются «белые» авторы. Что тогда делать актерам других рас и национальностей? Просто не идти служить в театр? Играть только в современных постановках? Плюнуть на талант и смириться с тем, что ты родился не в то время не в том месте? Но ведь когда-то и женщин на сцену не пускали, а теперь нам сложно представить театр и кино без женщин…

Не толерантность, но гуманизм

Проблема, видимо, состоит в том, что зрители постоянно пытаются поймать режиссеров и актеров на обмане: мол, смена цвета кожи исторически белой королеве – это стирание национальной идентичности, это – обман!

Но ведь нам не предлагается забывать, что рабство когда-то было (вообще странно изучать историю по фильмам и сериалам), нам предлагается сейчас не зависеть от этого факта.

Наверное, одним из самых мощных эпизодов можно назвать сюжетообразующий элемент в сериале «Королева Шарлотта. История Бриджертонов». На первой минуте первой серии сразу сообщается:

• «Перед вами история о королеве Шарлотте из «Бриджертонов». Это вовсе не урок истории. Это вымысел, основанный на фактах. Вольности, допущенные автором, были сделаны намеренно. Наслаждайтесь».

Забавно, что основному сериалу уже 6 лет, конкретно этому сезону – 3 года, но буквально под каждой серией найдется обязательно комментарий на тему неисторичности, неправдоподобности, искажении фактов и проч., и проч. И после озвученной концепции, после буквально проговоренных условий создания сюжета вопросов больше возникает не к шоураннерам, а к зрителям: неужели расовые предрассудки в вас настолько сильны, что вы не можете дать себе возможность просто понаблюдать за красивой историей без того, чтобы в очередной раз унизить кого-то из актёров, сравнив его с мартышкой?

Напомним, что в основном сериале королеву Шарлотту, жену короля Георга III, играет британская актриса гайанского происхождения Голда Рошевель. Играет, кстати, изумительно. Королеву Шарлотту в юности играет метиска Индия Амартейфио. Играет тоже чудесно. Сериал вообще очень постироничен, что прибавляет ему очарования и снимает пафосную претенциозность.

По сюжету Августа, мать короля Георга, говорит, что король выбрал такую королеву, а значит он решил, что расы будут равны. Нам буквально показали, что всей той трагедии, которую пережили люди других рас в предыдущие века, можно было бы избежать, если бы 2-3 человека приняли бы такое решение. Но мы знаем, что они его не приняли.

То есть не ставится задача показать трагедию изнутри. Подразумевается, что зрителю и не надо объяснять, что творилось на самом деле, не надо в очередной раз показывать условные «12 лет рабства». Нам показывают, как решение всего 1 человека могло бы поменять историю и избежать трагедии. Но мы знаем, что этого не было. И это знание добавляет здесь трагического звучания.

Зрителю предлагают эмоционально всегда помнить, что это выдумка, об этом и сообщается в первую же минуту. И это доверие нашему знанию и нашему пониманию трагедии возносит сериал на недосягаемую гуманистическую высоту. Не толерантную, а именно гуманистическую.

То есть, каждый раз, когда на экране появляется актер неевропейского происхождения в роли какого-то классического европейского героя, предлагается воспринять это не как покушение на расовую идентичность, а как диалог создателей со зрителем – предлагается смотреть действительно только на актерские возможности, на сюжет без привязки к цвету кожи, а не присоединять смыслы, которые присоединяться могут только в условиях расовой сегрегации. Потому что прекрасным может быть абсолютно любой человек, вне зависимости от расы и национальности.

Так строится пострасовое общество. Или не строится?..

А что же происходит в современной литературе? А литература тоже оказывается довольно конъюнктурна, но освещает эту мысль с другого угла – более острого и даже категоричного. Последним ярким таким примером послужил «Джеймс» – роман американского писателя Персиваля Эверетта, который известен тем, что пишет романы, обличающие идею об уже якобы построенном пострасовом обществе.

Вообще писатель не избалован крупными премиями. Пишет он давно, да и премии получает давно, еще с 90-х годов, но если присмотреться, то они довольно узконаправленного спектра, особенно среди них выделяются премии, конкретно отвечающие за мультикультурализм, пострасовость, комичность. Но есть номинации и даже шорт-листы очень крупных премий – от Пулитцера до Букера. И вот наконец-то настоящий успех – финал Букера и победа в Пулитцеровской премии с «Джеймсом».

«Джеймс» является неким ретеллингом известнейшего и гениальнейшего романа «Приключения Гекльберри Финна» Марка Твена, который за 150 лет своего существования уже множество раз то отменялся, то снова разрешался, то цензурился, то обсуждался без прикрас. В версии Эверетта вся история рассказывается от лица второго главного героя – Джима, у которого полное имя теперь Джеймс, наивная невежественность которого – всего лишь маска для выживания в белом рабовладельческом обществе. А сам-то Джеймс – не просто грамотный, он еще и сложные книжки читает и во снах с великими философами спорит, чаще всего не соглашаясь с их позициями.

Можно много говорить о специфике оригинального романа Марка Твена, о его языковом феномене, о его гуманистических идеях, о том, как он повлиял или не повлиял на американскую литературу (Хемингуэй считал, что вся американская литература вышла из «Гекльберри Финна»), но все это разговор скорее литературоведческий, обычному читателю до этого особо дела нет. А российский читатель, видимо, так вообще никогда не сможет в полной мере соотнести свои впечатления с впечатлениями американского читателя, потому что расового конфликта настолько острого в нашей стране никогда не стояло, а проблему рабства мы воспринимаем вообще не с расовой точки зрения, а с точки зрения внутринациональной: хозяева и рабы в нашем случае были одной национальности. И идея написать роман от лица раба внутри классического произведения довольно интересна, даже оригинальна, но, кажется, именно эта оригинальность только и повлияла на такой громкий успех этого романа, который объясним в американском обществе, а в нашей современной критике случился словно уже по инерции.

Но если все же отклониться от инерции и попробовать посмотреть на эту ситуацию независимым взглядом, то может сложиться впечатление, что современные афроамериканские писатели пытаются не изжить травму, а лишь расковырять ее еще больше, ткнуть посильнее, только теперь как будто не в свою рану, а в рану бывшего угнетателя. Заставить его извиняться, сокрушаться, посыпать пеплом главу и отдавать вообще все на откуп за историческую жестокость. При этом почему-то предлагается видеть искренность только в этой злости, но не в откровенной демонстрации правды: ну мы же понимаем, что 99% рабов действительно были необразованными, при том, что это не отменяет их страданий, а даже подчеркивает их. Почему-то Эверетт считает, что воспринять его героя серьезно мы можем только при условии, что он будет образован, что он будет хитер. Но, увы, это так не работает. Да, у Марка Твена Джим – наивный, неграмотный, но добрый. Он очень и очень добрый и искренний, а это намного важнее для гуманистической идеи, чем споры с философами в лихорадочном бреду.

Еще одно всегда смущает: когда речь идет о рабстве, по обе стороны баррикад становятся именно белые и… черные (могу так писать в российском медиапространстве? Наверное, могу…). Даже в недавнем голливудском хите «Грешники» белые в буквальном смысле показаны не просто расистами, а прямо-таки сосущими кровь расистами, т.к. основные антагонисты – вампиры-белые. Но почему-то никто не хочет вспоминать, что невольничьи рынки начались, конечно, с европейской отмашки, но были и случаи, и не редкие, когда черные продавали черных. Почему-то этот внутрирасовый конфликт уже мало кого заботит, такое ощущение, что именно о нем вообще постоянно умалчивается и даже уже намеренно забывается. (Напомню, например, в «Кому на Руси жить хорошо» Некрасова крестьяне сокрушенно думают о том, кто же виноват в собственном угнетенном положении и приходят к выводу: «Ой, мужик! мужик! ты грешнее всех, / И за то тебе вечно маться!» – оцените уровень саморефлексии и сравните его со злостью и высокомерием Джеймса. Да, потом приходит Гриша Добросклонов и разуверяет крестьян, но даже он не ищет конкретно виноватых, он говорит, что «всему виною крепь», т.е. само рабство рождает виноватых, а «нет крепи» – не будет и виноватых. Но, конечно, это высшая степень русского самоотречения в русской литературе, которая зачастую не понимается зарубежными читателями.)

Забывается и тот факт, что не все африканцы, живущие в Америке 200-300 лет назад, были рабами. Уже к 80-м годам XVII(!) века в Америке существовал класс свободных чернокожих. Так что непонятно: если мы копаем так глубоко и пытаемся рассмотреть ситуацию с социально-философского ракурса, почему не смотреть на картину рабства объективно и не замечать внутрирасового конфликта в том числе? Но это было бы слишком сложно. К тому же, очевидно, что выстраивание резко контрастного антиподства (плеоназм у меня намеренный) будет более доходчиво выстраивать конфликт, но проблема в том, что именно эта избыточность приводит к потере эстетической и, уж позвольте, этической ценности текста.

Еще одна деталь: Персиваль Эверетт, когда-то изучающий философию и разочаровавшийся в ней, теперь использует свои знания и свое несогласие как прием. И сделать это раз или два – окей, прикольно и любопытно, но обращаться к этому постоянно, причем одинаково – это уже перерождается в штамп.

И получается довольно странная ситуация: каких-то читателей, далёких от философии, автор щёлкает по носу его невежеством, а тех, кто знаком и с Вольтером, и с Локком, и иже с ними, его почти по-юношески снобистский и категоричный взгляд на философию только раздражает. Обвинять либерального философа в неумении правильно оценивать свободу XXI века изнутри века XVIII все равно что обвинять древних греков в том, что у них тоже были рабы, кстати, далеко не всегда темнокожие. Истории это не изменит, как не изменит и мировоззрения людей прошлых веков, но ведь и роман Марка Твена интересен именно этим неожиданным для американцев, особенно южных, взглядом на рабство.

Основная проблема нарратива, где повествование ведется от лица беглого раба, даже не в том, что история не фактологически точна, а в том, что она нарочито, даже как будто вызывающе якобы антистереотипна. Но у Марка Твена как раз стереотипности не было, там была живая история, живой язык, живые образы двух главных героев без мишуры напускной обиды на весь белый свет. Там было прозрение невинного ребенка, ведь именно ребенок, и не просто ребенок, а необразованный, даже невежественный, необремененный общественными предрассудками, ребенок только и мог увидеть в рабе человека и словить когнитивный диссонанс: как может человек из плоти и крови, цвет кожи которого для Гека уже не просто ушел на десятый план, а вовсе перестал существовать, как может этот человек быть собственностью, вещью? Это непонимание и выстраивает гуманистическую идею: невежественны у Марка Твена оба героя, они оба неграмотны, наивны, добры и искренни, т.е. они – одинаковые: и маленький белый ребенок, и большой взрослый негр. И читатель безошибочно считывает эту мысль, и слово «негр», повторенное 200 раз, усиливает не расистскую субъективность, конечно, а гуманистическую объективность. (И кстати, вам не кажется, что постоянное упоминание слова «белый» – это расизм наоборот? Но это, конечно же, другое.)

Эверетт же выстраивает довольно топорную антитезу: мы видим откровенно приглуповатого невежественного белого мальчика (а у Твена Гек даже и учиться не хотел) и очевидно очень умного образованного раба. Прием понятен: со времен «Стирания» Эверетт стебется над попытками отделить афроамериканцев от белых индивидуальной травмой, но как будто все же не поясняет, а какой эта травма в итоге-то должна быть?

То, что вполне новаторски смотрится в современном сеттинге, смотрится наигранно в сеттинге XIX столетия: ну мы-то понимаем, что таких рабов не существовало, и появление такового – не художественное допущение, а намеренная манипуляция. И получается, нас либо хотят обмануть, либо хотят обыграть. И в обоих случаях либо читателя держат за дурака, либо предлагают отказаться от собственной суб-/об-ъективности. Если же воспринимать это как сатиру, то непосредственно сатирических приемов в романе откровенно маловато. Полипсет? Критикам прям понравилось так величать роман. Может быть. Но как будто при снятии слоя с Марка Твена потерялись и важная утонченность его повествования. Особенно в первой части романа все настолько в лоб, что даже становится неловко.

Есть, безусловно, есть в этой всей буффонаде и классные моменты. Например, эпизод с музыкантами, когда от Джеймса требуется финт ушами: изобразить белого, который изображает черного. Это по-шекспировски хорошо! И если бы на таком абсурде строился весь роман, то это был бы шедевр!

Но выдержать в подобном стиле весь текст мог, наверное, только наш Салтыков-Щедрин, который если уж брался высмеивать рабов и хозяев, то не щадил никого. А Эверетт, якобы выявляя лицемерие даже у Марка Твена, сам только и делает что лицемерит. Он будто конструирует постправду при помощи постиронии, но делает это излишне демонстративно, выкапывая ещё большую яму между белыми и темнокожими, а хотелось бы наоборот.