Текст: Нонна Музаффарова

Показательно, что в России это исследование (La Vieillesse, 1970) выходит только сейчас – с опозданием ни много ни мало, а в пятьдесят пять лет. Вопрос не менее любопытный, чем сам труд писательницы, уже зарекомендовавшей себя двухтомником «Второй пол» (1949), этим Ветхим и Новым заветом феминизма. Свидетельство ли это того, что на смену культа вечной юности наконец-то приходит попытка адекватного приятия возраста или сопротивления повсеместно ощутимого эйджизма? Вывод скорее поспешный, тем не менее симптоматичный.

Об этом думает едва ли не каждый, кто перешагнул за четвертый десяток, но бравирует (либо утешается) оптимистичными фразами, типа: «В сорок лет жизнь только начинается». Да, начинается – узнавание новых себя. И это новое – уже приближение неизбежного увядания. И этот опыт – испытание не из простых. Выпущенная издательством «Ad Marginem» в 2026 году «Старость» Симоны де Бовуар и есть такое подробное думание над этой малопопулярной темой. Как и в самом своем знаменитом опусе «Второй пол», и здесь к предмету автор подходит фундаментально и разносторонне. Старость с позиции биологии и этнологии, с точки зрения проживания ее поэтами и переживания ее обывателями, старость в перцепции людей прошлого и настоящего... Эти и другие аспекты Бовуар, которой на момент публикации книги во Франции уже перевалило за шестьдесят, освещает с беспощадной объективностью, не внушая читателям ни надежды, ни отчаяния, а ставя перед фактом: старость – дело безотрадное. Речь тут не только о физической немощи или угасании когнитивных способностей, а о той роли, которая старости отводится, и эта роль – дискриминируемых.

Творчество Симоны де Бовуар – романистки, философа, спутницы и соратницы Жан-Поля Сартра – характерно тем, что ей удавалось в полный голос сообщать о явлениях, с которыми прежде как-то ведь жили. Отодвигая их, замалчивая, не придавая серьезного значения. Работы де Бовуар выводят их в статус проблем, на которые следует обратить внимание, с которыми следует бороться. Даже если эта борьба, как в случае с необратимой старостью, не равна победе.

Опережая возможные ожидания читателя, предупредим: не стоит к этой книге относиться как к некоему пособию из ряда «Десять способов победить старость». Нет в ней ни противоядия, ни терапевтических аффирмаций, способных разрушить сложившиеся стереотипы или избавить нас от фобии старости. Почти пятисотстраничное исследование де Бовуар – это развернутая презентация старости в ее индивидуальном праксисе и в зачастую негативном социальном воплощении, в подстерегающих ее рисках и нерадужных перспективах.

Если «Второй пол» Симоны де Бовуар – последовательное развенчание многовекового мифа о женщине как объекте, существующем исключительно в мире патриархальной парадигмы; книга, послужившая инструментом в преодолении мизогинизма, ставшая некой постоянной гиперссылкой для целого поколения читателей, то «Старость» – растянутая рефлексия однокоренных по смыслу идей. Рефлексия, констатирующая нелегкую участь всех, кто окажется в категории «людей преклонного возраста». Участь этого положения, по мнению писательницы, будет одинаково незавидной как у философов, писателей, ученых, так и у иных смертных. И этот не меняющийся лейтмотив своим безысходным пессимизмом пронизывает всю книгу, лишая ее интриги. Сводя значимость проделанной работы к одной-единственной мысли: старость – не радость.

«Старость – прямое свидетельство провала всей нашей цивилизации. Если мы стремимся сделать положение старика достойным, нам придется заново выстроить всё человеческое бытие, сотворить сами отношения между людьми с нуля. Человек не должен подходить к концу своей жизни с пустыми руками и в одиночестве. Если бы культура не сводилась к мертвому знанию, однажды усвоенному и затем забытому, а была бы живой, действенной силой, если бы благодаря ей человек обладал реальной властью над своей средой – властью, которая осуществлялась бы и обновлялась с течением лет, – в любом возрасте он оставался бы активным и нужным гражданином. Если б он с детства не был замкнут в себе, не жил в изоляции, словно атом среди других атомов, если б он с самого начала и до конца своих дней участвовал в коллективной жизни – такой же повседневной и необходимой, как и сама его жизнь, – он никогда бы не знал изгнания. Никогда и нигде такие условия еще не были созданы. Страны социалистические, быть может, подошли к их осуществлению ближе, чем капиталистические, но и они по-прежнему далеки от этого идеала».

Однако читатель справедливо задастся вопросом: с момента выхода книги сменились два поколения, изменилось ли с тех пор положение так называемых старых, изменилось ли с тех пор отношение к старости? Да, мы стали несколько осторожнее с проговариванием. Подобно тому как слово «афроамериканец» или «чернокожий» стало альтернативой «негру», так и «старик» в некоторых политкорректных кругах был подменен «человеком в солидном возрасте» или даже просто «очень взрослым». Все же стоит признать: эти маркеры терпимости – больше про вариации речевых практик, нежели про глубинный пересмотр. Культ молодости своей силы по-прежнему не теряет.

Заявить недвусмысленно о стигматизации старости Симоне де Бовуар удалось. Довольно пространно рассказать о том, как протекали последние десятилетия жизни Жоржа Клемансо и Филиппа Петена – тоже. В остальном же во время чтения этого объёмного труда нередко охватывает замешательство: какой цели служит эта книга, состоящая из скрупулезного описания старости? Старости, с которой гипотетически и так столкнется каждый... Единственный напрашивающийся ответ: эта книга к нелегкому опыту старости может подготовить. И если не станет оружием против нее, то поможет встретить ее во всеоружии.

Старость. Симона де Бовуар

пер. с франц. Г. Синицкий

М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. – 472 с.

Фрагмент

Заключение

Старость не является необходимым заключением человеческого существования. Она даже не представляет собой, подобно телу, того, что Сартр назвал «необходимостью нашей случайности». Многие существа, например мухи-однодневки, умирают сразу после размножения, минуя стадию увядания. Тем не менее эмпирическим и универсальным фактом остается то, что после определенного возраста человеческий организм подвергается инволюции. Этот процесс неизбежен. Спустя некоторое время он ведет к сокращению активности индивида; очень часто – к снижению умственных способностей и изменению его отношения к миру.

Порой старость наделяли особой ценностью из политических или социальных соображений. Некоторые – к примеру, женщины в Древнем Китае – находили в ней своего рода убежище от тягот жизни человека в расцвете сил. Иные же принимают ее почти с облегчением, движимые своего рода жизненным пессимизмом; если само стремление к жизни представляется источником страдания, то жизни кажется логичнее предпочесть полусмерть. Но подавляющее большинство людей встречает старость с грустью или с протестом. Она внушает им неприязнь, порой более мощную, нежели сама смерть.

И в самом деле, старость более, чем смерть, следует противопоставить жизни. Старость – это пародия на жизнь. Смерть превращает жизнь в судьбу; в определенном смысле она ее спасает, придавая ей абсолютное измерение. («Лишь в смерти ставший тем, чем был он изначала…»*) Смерть упраздняет время. Человек, которого предают земле, – последние дни его не более «истинны», чем все прочие; жизнь его становится целостностью, все части которой равным образом присутствуют в небытии, что ее объяло. Виктор Гюго – одновременно и навсегда – тридцатилетний и восьмидесятилетний. Но когда ему было 80, проживаемое им настоящее заслоняло собой прошлое. И эта узурпация печальна в тех – почти во всех – случаях, когда настоящее оборачивается разложением или даже отрицанием того, чем в свое время был человек. Пережитые события, накопленные знания сохраняют свое место в жизни, завершенной смертью: они были. Но когда память рушится, они тонут в жалком мраке; жизнь расползается, нитка за ниткой, словно изношенное полотно, и в руках старика остаются лишь бесформенные обрывки. Что еще хуже – овладевшее им безразличие обесценивает его прежние страсти, убеждения, занятия, например когда мсье де Шарлю** одним взмахом шляпы низвергает то самое аристократическое достоинство, что составляло смысл его жизни; или когда Арина Петровна*** вдруг прощает сына, которого прежде презирала. Чего стоит весь проделанный путь, если, по слову Руссо, ты вдруг понимаешь, что трудился напрасно, если результаты, которых ты добился, перестают что-либо значить? Презрение Микеланджело к своим «куклам» поистине мучительно; если мы в уме шагаем рядом с ним сквозь его последние годы, то горько переживаем вместе с ним тщету его усилий. Но в смерти эти минуты отчаяния уже не властны над величием его творения. Впрочем, не все старики смиряются. Многие, напротив, выделяются упорством. Но тогда они нередко превращаются в собственную карикатуру: их воля держится на инерции, безо всякой цели, а то и вопреки здравому смыслу. Они начинали с того, что хотели чего-то ради определенной цели. Теперь они хотят просто потому, что хотели когда-то. В целом же в их жизни всё чаще привычка, автоматизм и склероз подменяют собой подлинное творчество. Есть правда в словах Фаге: «Старость – это бесконечная комедия, которую человек разыгрывает перед другими и перед собой и которая смешна главным образом оттого, что он ее дурно играет».

Мораль учит нас сдержанно принимать те бедствия, которые наука и техника не в силах устранить: боль, болезнь, старость. Терпеливо переносить само то состояние, которое нас умаляет, – в этом, утверждает она, и заключалась бы некая форма нашего возвышения. При отсутствии иных целей пожилой человек якобы мог бы посвятить себя этой. Но это лишь слова. Проекты могут касаться только наших действий. Старение же – не действие, а пассивное состояние. Расти, созревать, стареть, умирать – течение времени есть рок.

Чтобы старость не обернулась жалкой пародией на прежнюю жизнь, есть лишь один выход: продолжать стремиться к тем целям, которые придают этой жизни смысл. Это может быть и служение людям, общностям, идеям, и участие в общественной или политической жизни, и интеллектуальный или творческий труд. Наперекор наставлениям моралистов, следует желать, чтобы в глубокой старости в нас сохранялись страсти достаточно сильные, дабы не позволить нам замкнуться в себе. Жизнь сохраняет ценность ровно до тех пор, пока мы признаем ее ценность в других – через любовь, дружбу, негодование, сострадание. В этом случае у нас остаются мотивы действовать или говорить. Нередко нам советуют «готовиться» к старости. Но если подготовка сводится к тому, чтобы скопить деньги, выбрать место для уединения или подобрать себе какие-нибудь хобби, в день, когда старость действительно наступит, всё это вряд ли сослужит добрую службу. Куда важнее не зацикливаться на грядущем, а прожить жизнь столь осмысленно, столь внутренне оправданно, чтобы, даже утратив все иллюзии и былую жизненную пылкость, мы всё же могли продолжать с нею внутренне соглашаться.

Только все эти возможности предоставлены лишь немногим привилегированным; именно в преклонном возрасте пропасть между ними и подавляющим большинством людей становится бездонной. Сопоставив эти судьбы, мы сможем вновь обратиться к вопросу, поставленному в начале этой книги: чтó в распаде человеческой жизни является по-настоящему неизбежным? И в какой мере за него несет ответственность само общество?

Как мы видели, возраст, с которого начинается старческий упадок, всегда зависел от того, к какому классу принадлежал человек. Сегодня шахтер к 50 годам уже совершенно сломлен, тогда как многие из числа привилегированных легко перешагивают за 80. Упадок организма рабочего начинается раньше, и течение его много более стремительно. В годы его «доживания» изнуренное тело будут терзать болезни и увечья. В то же время старик, которому посчастливилось сберечь здоровье, может сохранить его в относительной целости вплоть до смерти.

• *Стефан Малларме. "Гробница Эдгара Поэ" — пер. И. Анненского.
• **Месье де Шарлю — персонаж цикла романов Марселя Пруста «В поисках утраченного времени».
• *** Арина Петровна Головлева — героиня Салтыкова-Щедрина