Текст: Игорь Вирабов/РГ
Кому-нибудь покажется: ну что, немало пожила. Не торопитесь. Сколько бы ей ни было - она не собиралась уходить. Она любила - жить. И до последних дней - жила.
Кем была Зоя Богуславская? Можно назвать вдовой и музой поэта Андрея Вознесенского. Этого тоже много - но в ее случае недостаточно.
Она сама - писатель, года не прошло, как получила премию "Большая книга" за свою "Халатную жизнь". Но и это про нее - не всё.
Зоя Борисовна давно стала сама по себе - явлением российской литературной жизни многих десятилетий - можно вести отсчет аж от Великой Отечественной войны. Главное в ней - она сильная наперекор всему. И у нее есть воля. Сила воли. Хотя с виду всегда была - хрупкая.
Мы много встречались с ней, много разговаривали - километры ее монологов, записанных в моем диктофоне, можно переслушивать часами. Время и пространство с ней то забежит вперед, то возвращается, а то нырнет в свое особенное измерение. По их с Вознесенским дощатому дому в Переделкино бежит надпись: цокольцокольцокольцо - слово "цоколь" плавно перетекает в "кольцо".
Главное - знать ключ и имя: Зоя. Она когда-то написала в своей книге: "Роясь в записках неказистого блокнота, пытаюсь выбрать нужное, и, словно кинонаплыв, возникают лица, силуэты, отпечатки фраз, очертания берегов"…
И тут же наплывало: "Под Ниццей, в горах Сан-Поль-де-Ванс, как в лесном заповеднике, живет в Коллин седовласый мечтатель Марк Шагал. В ту первую встречу в 1974-м…" Сколько у Зои будет встреч с художником!
И тут же следом крупный план: она у Лили Брик, и вот уже знакомится с Плисецкой и Родионом Щедриным - больше десятка лет встречали вместе Новый год! Тут же смена экспозиции: чья сумочка, кто сумочку забыл? А это у нее в гостях был Эдвард Кеннеди с женой.
А вот Зоя уже встречается с Жаклин, вот с Нэнси Рейган - ее эссе про президентских жен экранизируют в Америке.
Но время перематывает киноленту - и уже Брижит Бардо, и уже Лайза Миннелли, и Артур Миллер с женой Инге Морат, и Франсуаза Саган, и Кортасар…
Нет, а теперь Высоцкий - вот в театре, а вот уже в школе, дает концерт, чтобы не исключили прогульщика-сына Зои. Пропала ценная гитара - и уже Зураб Церетели успокаивает Зою: "Пусть у тебя не будет другого горя в жизни".
Вот вокруг Зои - Юрий Любимов, Аркадий Райкин, Олег Табаков, вот Олег Меньшиков… Целые пласты пространства и времен смещаются, сменяются.
Детищем ее в последние годы стал и музейный центр Андрея Вознесенского в столице на Большой Ордынке. Здесь, разумеется, поэт. Но здесь же - зримо или нет - вся хронология судьбы, проектов и полетов Зои.
Роман ее судьбы полифонический. Не укладывается в рамки, не подчиняется схеме. Голоса героев ее жизни полноценны и равнозначны ее голосу: мир Зои Богуславской не поддается обычному сюжетно-прагматическому истолкованию. Она - особенна.
"Считаю, что ум у меня вполне сохранился, - лукаво улыбалась пару лет назад. - Особенно, когда нужно быстро вырулить из какой-то сложности. Пока держусь крепко. Что будет дальше - мне неведомо. Жизнь моя всегда была веселая, нарядная и счастливая, мне всегда помогало чувство юмора".
Однажды в Каннах на пешеходной дорожке у самого Дворца фестивалей Богуславскую сбил юный мотоциклист.
Однажды в лондонском "Хилтоне", не успела поселиться, объявили срочную эвакуацию: бомба!
Однажды самолет, в котором она летела, лишь чудом не разбился.
И ничего.
Сила - в ее небесной вере: целый век нескучно, интересно, чудно - жить.
Как говорила героиня одной ее повести: "Небо - это безусловно религия живущих с поднятой головой". Так и живет.
"А вам не скучно в Переделкине одной?" - "Нет, я же думаю. И все делаю сама".
В 1960-е по ее инициативе появилась Ассоциация женщин-писательниц - в Москве, потом в Париже. В 1990-х по ее проекту учредили независимую премию "Триумф".
После лекций в Сорбонне у нее спрашивали: а зачем ей в Россию, домой возвращаться? - и она: "А мне здесь жить неинтересно…"
Девчонкой соревновалась среди конькобежцев, волейболисток и пловчих. После войны окончила ГИТИС, защитила кандидатскую по искусствоведению. После работ об Александре Корнейчуке, Вере Пановой и Леониде Леонове стала членом Союза писателей. Открывала философию Леонова: о настоящем героическом - в обыденном. В этой философии - и о фальшивом идеале денег, потребления и внешнего успеха.
Зоя возглавляла, между прочим, отдел литературы в комитете по Ленинским и государственным премиям.
И когда-то стала одной из первых москвичек, севших за руль автомобиля.
Дом в Переделкине, где Зоя прожила без малого полвека вместе с мужем, - сам по себе хранитель их истории. Через калитку - по соседству - дом Бориса Пастернака, там давно уже музей.
Станет ли дом Вознесенского и Богуславской тоже музеем? Рано говорить - но было бы, конечно, справедливо - и красиво…
Помните поэму молодого Вознесенского "Оза" - это про нее. Оза - не перевернутое имя, а если долго повторять имя Зоя - оно и загудит, как "циклотрон" в Дубне, как Оза.
Богуславской часто говорили, что она в тени своего мужа-поэта. "Что спорить с ними?! / Можно бы - да на фига?"
В ее повести - "неподвижные самолеты висели над травой кверху плавниками и головами, похожие на пронумерованных дельфинов".
Это ж видно невооруженным глазом - если голову поднять.
Зоя Борисовна - личность большая, самоценная, загадка, вещь в себе. Разгадывать еще лет сто, не меньше.
Вот она ушла - и не ушла. Все равно - с нами. Такова ее воля.
Что мне рассказывала Зоя Богуславская:
- Знаете, так сложилась жизнь. Когда-то девятиклассницей в войну я очутилась с родителями в эвакуации в Томске. Отец был профессором, преподавал, занимался тяжелым машиностроением. Мать заведовала в военном госпитале отделением тяжелораненых. И я, после краткосрочных курсов, пошла в тот же госпиталь ночной медсестрой. И та прививка сочувствия и сострадания, полученная мной с юных лет, потом влияла на всю мою жизнь.
Как сейчас помню, один больной лежал без рук и без ног. Голова - необыкновенной красоты. И вот он рассказывал, что они с женой чуть не 17-летними родили близнецов. И он считал, что не может вернуться таким, просил, чтобы я его "усыпила" - все равно, мол, ему не жить. Но я все равно нашла его жену, она приехала, целовала все его культи, рыдала, и увезла его домой… Такая была история.
* * *
Более разных людей, чем Андрей и я, когда мы сбежались, не было. У него есть в "Озе": "Противоположности свело. Дай возьму всю боль твою и горечь. У магнита я - печальный полюс, ты же - светлый. Пусть тебе светло".
Я действительно никогда не отчаиваюсь. И он как-то погружался в эту мою логику: "Все временны, приходят и уходят, а поэзия вечна. То, что ты делаешь, ты делаешь не только для этого поколения".
Но противоположны мы были вот в чем.
Я - эталон обязательности. Андрей Андреевич считал, что есть нечто главное - и есть второстепенное, чем можно жертвовать. В результате он, бывало, в жизни становился эталоном необязательности.
* * *
Мы ведь прожили немаленькую жизнь, и каждое десятилетие было целой отдельной эпохой. Тридцатые годы, война… Если говорить о человечности, солидарности, патриотизме в том понимании, в котором я это вижу, - как ни странно, самым безусловным периодом была для нас, конечно, война, Великая Отечественная…
Тогда не было среди нас никаких "инородцев" - хотя рядом работали и воевали люди совершенно разных национальностей. Все были русские, советские, и каждый мог отдать жизнь за товарища, будь он узбек или еврей. Такое теперь кажется странным, а то и невозможным…
Почему я об этом вспомнила? Просто и я, и Андрей, - мы выросли на этом.
Может, потому, и когда он так тяжело болел, он не позволял себе ни ворчания, ни хандры, ни депрессии… А мне… Мне всегда важно было понимать, что я нужна.
* * *
Со дня нашей женитьбы до его смерти прошло 46 лет - мне часто говорили: отчего два творческих человека смогли так долго сосуществовать? Да оттого, что я никогда не ставила себя рядом: он нужен миллионам, у меня свой читатель, пусть это какая-то камерная группа людей, - я не претендую на большее.
И когда после смерти Андрея мне стали говорить: ты вышла из-за спины... Да лучше бы я никогда никуда не выходила.
* * *
Я уверена, что внутри любой системы - кроме чисто фашистской - можно жить относительно свободной жизнью. Свобода же внутри нас. А то, что снаружи, - часто бывает слишком обманчиво.
И Андрей, и я не позволяли себе подстраиваться под то, что противно, делать в жизни то, что нам претит… Меня вызывали, когда я подписала письмо 63-х в защиту Синявского и Даниэля. После этого шесть лет не выпускали никуда за границу.
Ну не выезжала - ну и что?
* * *
Вознесенского часто упрекали - много ездил по миру.
Но другие поэты могли там оставаться жить - а для Андрея Андреевича в принципе расстаться с Россией было так же невозможно, как расстаться со способностью писать стихи.
В этом не было никакого пафоса - он так был устроен.
Хорошо это или плохо, патриотично или нет, - он был создан из русского языка, русского воображения, русских метафор.
* * *
К счастью или к несчастью, по предопределенности или случайно, - теперь время изменилось совершенно. То, что могло быть препятствием в прошлом, - в век сайтов-блогов стало невозможным абсолютно.
Самовыражаются все, как могут, для этого уже и таланты не требуются. Через минуту вы узнаете все - что было и, нередко, чего не было.
Какие тайны бытия? Закрытость исчезла из человеческих отношений, из человеческого творчества. Может ли человек жить и творить, может ли существовать поэзия, если исчезает тайна? Но такова реальность.
Мир меняется технологически, технически и геополитически. А вместе с ним - перевернулась и шкала ценностей для живущего поколения, понимаете?
Не может быть ценным листок тетрадки, которую кто-то хранил, потому что там след слезы Мандельштама. Какая ценность в засушенных цветочках из тетрадок Марины Цветаевой? Ничего этого не надо.
Вообще есть попытка уйти из прошлого с такой скоростью, что когда-нибудь это все будет очень дорого стоить…
Но так же, как "моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед", - настанет свой черед и этой слезе, и цветочку.
* * *
Не знаю, возможен ли беспристрастный, трезвый взгляд на прошлое - что в нем подлинно и ценно? Возможно, для этого прошлое должно стать исторической реликвией, достоянием времени, а не отражением твоих эмоций, счетов, обид и пристрастий твоих родителей.
Появился страх, что все уйдет и ничего не останется вообще.
Время сытое, характеры технологичны, мозги рациональны.
Дети растут в компьютерах, читают все меньше.
Все это создает совсем другую основу, тут неоткуда взяться гениям.
Чтобы появились гении - нужны массивы красоты, природы и уединения…
Взгляд у меня скорее пессимистичный - что из сегодняшнего времени останется через 50 лет? Хотя… вот прошло два поколения, и время само стало возвращать интерес к Великой Отечественной войне - той же Ленинградской блокаде, о которой первыми написали "Блокадную книгу" Гранин и Адамович.
* * *
Однажды в девяностых годах к нам в Переделкино ночью забрались три грабителя-наркомана. Приставили мне к горлу нож - а я, зная сумасшедший характер Андрея, боялась пикнуть, чтоб только он не услышал и не примчался сверху, где он спал… Грабители, совсем юные, видимо, думали найти у нас что-то очень дорогое, но наши богатства их заинтересовать не могли. Я говорила, берите, что хотите, только уходите…
Потом одного из них, очень скоро, поймали. И я написала заявление, что не имею претензий - не хотела, чтобы этот мальчишка пострадал: у него же жизнь только начинается…
* * *
Я действительно никогда не отчаиваюсь, не унываю, или не показываю этого.
Со мной в разведку ходить можно.
- Из поэмы Андрея Вознесенского "Оза":
- Выйду ли к парку, в море ль плыву -
- туфелек пара стоит на полу.
- Левая к правой набок припала,
- их не поправят - времени мало.
- В мире не топлено, в мире ни зги,
- вы еще теплые, только с ноги,
- в вас от ступни потемнела изнанка,
- вытерлось золото фирменных знаков...
- Красные голуби просо клюют.
- Кровь кружит голову - спать не дают!
- Выйду ли к пляжу - туфелек пара,
- будто купальщица в море пропала.
- Где ты, купальщица? Вымыты пляжи.
- Как тебе плавается? С кем тебе пляшется?..
- ...В мире металла, на черной планете,
- сентиментальные туфельки эти,
- как перед танком присели голубки -
- нежные туфельки в форме скорлупки!