Текст: Андрей Васянин
Филолог, исследовательница творчества Ахматовой Ольга Черненькова продолжает летопись жизни семейной пары поэтов. В документальной книге «Воин и дева. Мир Николая Гумилева и Анны Ахматовой» описываются их брак, измены, личные драмы и литературное соперничество. Главный тезис новой книги — связь поэтов была принципиально иной природы, чем брак. Это была не трагедия несчастной любви, а сознательный выбор двух людей, поставивших свой дар выше семьи и супружеской верности.
Об этом и название книги — оба молились каждый по-своему, за что-то высшее, за то, что выше бытового счастья. Ахматовская молитва и не прервалась — Гумилёв был единственным венчанным мужем, в стихах мужем она называла лишь его.
«Анна Ахматова. Николай Гумилёв: Общая молитва». Ольга Черненькова
- — М.: Молодая гвардия, 2026
Развод
Он прибыл в Петроград в 20-х числах апреля. Остановился в меблированных комнатах «Ира», где они прощались с Анной Андреевной. Первым делом он, конечно, позвонил Срезневским узнать о ней. Всю дорогу из Лондона в Петербург он думал об Анне, о том, как они заживут вместе с ней и сыном. Думал о сыне, который уже подрос. Теперь с ним можно было общаться, играть, быть ему товарищем. Он рассказывал потом Ирине Одоевцевой:
— Да, я так глупо и сентиментально мечтал. А вышло совсем не то… Ему, видимо, хотелось чего-то стабильного в мире, где всё рушилось. Ахматова была у Шилейко. Она пришла к Гумилёву в «Иру», вместе они провели день и прощальную ночь. Наутро Анна ушла к Срезневским. Нелегко ей давалось решение. Анна, видимо, не могла больше соглашаться на отведённую ей роль. Ей хотелось, как и большинству женщин, определённости. И тоже хотелось опоры, стабильности в разрушающемся мире. Дома в Царском Селе больше не было, он отнят. Сын и свекровь устроились в Бежецке. А в Петрограде ей негде было жить, как и Гумилёву, который снимал номера или останавливался у Лозинского. С Шилейко, который ей казался верным, постоянным и надёжным, Анна, возможно, надеялась обрести нормальную семью. Гумилёв не мог ей дать покоя и необходимой ей любви, мужской любви и обожания. Он — друг, брат. И он — неверный супруг.
Объяснение произошло на следующий день. Когда Гумилёв пришёл к Срезневским, Анна Андреевна провела его в небольшую тёмно-красную комнату. Они сели на диван. Ахматова сказала:
— Дай мне развод.
Он страшно побледнел. Так, что побелели губы. Для Гумилёва это был удар в спину. Он не стал ни о чём спрашивать, только ответил:
— Пожалуйста. Я всегда говорил, что ты совершенно свободна. Не просил остаться, не спрашивал ни о чём. Только:
— Ты выйдешь замуж? Ты любишь?
— Да, — ответила она.
— Кто же он?
— Шилейко.
Гумилёв не поверил.
— Не может быть. Ты скрываешь, я не верю, что это Шилейко.
Анна так и не простит ему потом, что не остановил, не запретил уходить, отдал на волю человека, которого прекрасно знал. Говорил про него:
— Катастрофа, а не муж.
Но тогда она не могла ещё до конца понять, к какому испытанию приговорена. Почему он, мечтающий о семейном покое, так легко согласился её отпустить? Конечно, здесь и боль, и обида, но что он, собственно, терял? Ведь они могли по-прежнему оставаться друзьями, в конце концов, у них рос общий сын. Скорее всего, Гумилёв не представлял последствий этого решения.
К тому же, для него открылись просторы, а свобода всегда манила его.
Он размышлял во время объяснения у Срезневских:
— Значит, я один остаюсь?.. Я не останусь один… Теперь меня женят!
Возможно, ответ на этот вопрос есть в стихах Гумилёва, написанных, скорее всего, именно тогда, в мае 1918 года:
- Они спустились до реки
- Смотреть на зарево заката,
- Но серебрились их виски
- И сердце не было крылато.
- Промчался длинный ряд годов,
- Годов унынья и печали,
- Когда ни алых вечеров,
- Ни звёзд они не замечали.
- Вот все измены прощены
- И позабыты все упрёки.
- О, только б слушать плеск волны,
- Природы мудрые уроки!
- Как этот ясный водоём,
- Навек отринуть самовластье
- И быть вдвоём, всегда вдвоём,
- Уже не верующим в счастье.
- А в роще, ладя самострел,
- Ребёнок, брат любимый Мая,
- На них насмешливо глядел,
- Их светлых слёз не понимая.
Здесь перед героями выбор: остаться вдвоём, «отринув самовластье» и не надеясь больше на счастье, на любовь, или всё же стать жертвой ребёнка с самострелом, амурчика, который не понимает светлых слёз и ясного состояния души и готовится поразить своей стрелой этих уставших, не крылатых людей.
После объяснения Гумилёв и Ахматова, видимо по настоянию Николая Степановича, отправились к Шилейко, чтобы поговорить втроём. Пока ехали в трамвае, Гумилёв «по-товарищески» стал делиться соображениями:
— У меня есть, кто бы с удовольствием за меня пошёл замуж: вот Лариса Рейснер, например. Она с удовольствием бы…
Он тогда не знал еще, что Лариса уже замужем. Была ещё «невеста» — Аня Энгельгардт. А ещё Ольга Арбенина, да мало ли их, молоденьких барышень, слепо влюблённых в известного поэта?
Мужчины поговорили, пришли к какому-то общему решению. Формально они по-прежнему друзья. Ирина Одоевцева несколько иначе передавала со слов самого Гумилёва его версию:
«До сих пор не понимаю, почему Анна Андреевна заявила мне, что хочет развестись со мной, что она решила выйти замуж за Шилейко. Ведь я ничем не мешал ей, ни в чём её не стеснял. Меня — я другого выражения не нахожу — как громом поразило. Но я овладел собой. Я даже мог заставить себя улыбнуться. Я сказал:
— Я очень рад, Аня, что ты первая предлагаешь развестись. Я не решался сказать тебе. Я тоже хочу жениться.
Я сделал паузу.
— На ком, о Господи?..
Чьё имя назвать? Но я сейчас же нашёлся:
— На Анне Николаевне Энгельгардт, — уверенно произнёс я. — Да, я очень рад. — И я поцеловал её руку.
— Поздравляю, хотя твой выбор не кажется мне удачным.
— Я плохой муж, не спорю. Но Шилейко в мужья вообще не годится. Катастрофа, а не муж.
И, гордый тем, что мне так ловко удалось отпарировать удар, я отправился на Эртелев переулок делать предложение Анне Энгельгардт, — в её согласии я был заранее уверен».
Это была страшная ошибка. Очевидно, Гумилёв был уязвлён, больно, жестоко, однако ничего не сделал, чтобы остановить жену. К тому же всегда доверял ей как человеку, глубокой личности. Анна же потом будет сожалеть, что всё так случилось, что муж не отговорил её, не остановил, а сдал Шилею…
Оба чувствовали, что уходят от общей молитвы, но ничего не сделали.
Владимир Казимирович жестоко ревновал Анну, в особенности к бывшему мужу. Она всё реже будет появляться в публичных местах, всё меньше будет писать стихов…
Гумилёв же, вернувшись на родину, окунулся в литературную жизнь. Он так долго был отлучён от неё войной! Он затевает в кредит издание нового сборника «Костёр», переводов «Фарфоровый павильон» и эпоса «Гильгамеш». На этот раз при переводе «Гильгамеша» Гумилёв ни разу не обратился за помощью к Шилейко, тот увидел книгу уже напечатанной. Гумилёвым дописана пьеса «Отравленная туника», начатая за границей.
И конечно, Николай Степанович очень быстро обзавёлся новой женой — Аней Энгельгардт. Пока не официально. Предложение он сделал тотчас после объяснения с Ахматовой. Это была его реакция на потрясение и обиду: ведь он ничем не стеснял жену, зачем же развод? Да ещё из-за Шилейко. И первая, кто пришёл ему на ум, была юная Аня, конечно, Аня. Он явился на квартиру профессора Энгельгардта и, застав там «невесту», сообщил о намерении жениться на ней как можно скорее. Он рассказывал Одоевцевой:
«Она всплеснула руками, упала на колени и заплакала:
— Нет. Я недостойна такого счастья!»
С мая 1918 года Гумилёв жил в квартире Сергея Маковского на Ивановской улице. Хозяин оставил её аполлоновцам, уехав в Крым, но уже не вернулся.
Лето 1918 года было для поэта плодотворным: тиражом 2000 экземпляров плюс 30 авторских вышел сборник «Костёр», который назвали его самой русской книгой. Был издан не замеченный критикой «Фарфоровый павильон», сборник «свободных переводов» из китайской и корейской поэзии, созданный им за границей.
Гумилёв, как всегда, переживал очередную влюблённость, на этот раз в будущую переводчицу и драматурга Ирину Ефимовну Кунину. Их роман длился всё лето, несмотря на готовящийся брак Гумилёва с Аней Энгельгардт.
Это лето разводящиеся супруги общались довольно тесно. Гумилёв часто бывал у Срезневских, Анна Андреевна бывала у него на Ивановской улице.
Он читал ей пьесу «Отравленная туника» и «Два сна». Однажды у него на Ивановской, накануне их отъезда в Бежецк, собрались на чай Лозинский, Срезневские и Ахматова. Гумилёв неоднократно уговаривал Анну дописать поэму, начатую в 1917 году. Много раз просил. Теперь же зашла о ней речь, и он пригрозил:
— Вот мы поедем в Бежецк, я её там заставлю! Живая или мёртвая, но она напишет эту поэму.
Лозинский в ответ:
— «…Ездок доскакал, в руках его мёртвый младенец лежал!..»
Ещё Михаил Леонидович всё спрашивал:
— А где Шилей?
Видимо, не дождавшись внятного ответа, продекламировал из «Полтавы»:
— «Зачем король не меж гостей? Зачем изменник не на плахе?»
Но Анне Андреевне, очевидно, было не до смеха.
На Троицу Ахматова и Гумилёв поехали в Бежецк навестить сына и родных. Развод уже был решён, но ещё не приведён в исполнение. Анне Ивановне решили пока ничего не говорить. Однако мать не могла не почувствовать, не догадаться, что не всё ладно. Она сразу же перед первой ночью спросила:
— Можно вас в одной комнате положить?
Раньше и не думала об этом спрашивать. Гумилёв старался не выдавать своих чувств. Он всегда был сдержан. Бывало, сердился, но сдержанно. Его выдержку Анна оценила только в сравнении.
Теперь он был, безусловно, расстроен, но лишь раз заговорил о разводе.
Они сидели в комнате, смотрели на сына. Лёва возился с игрушками. Гумилёв внезапно поцеловал руку Анне и с грустью произнёс:
— Зачем ты всё это выдумала?
«Это было всё… — рассказывала она много позже Лидии Чуковской. И добавляла с грустью: — Согласитесь, на этом ничего не построишь, этого мало, не правда ли?»
Они оба чувствовали, что совершают ошибку, но ни тот ни другой не решились остановиться. Состояние духа накануне развода у супругов было тяжёлое.
Они привыкали к понятию «только друг». Оба грустили. В Бежецке, когда они сидели на солнечном холме, Гумилёв вдруг сказал:
— Знаешь, Аня, я чувствую, что я останусь в памяти людей, что жить я буду всегда.
Предчувствие ли его коснулось, грусть ли от расставания поглотила его чувства? Всего три года проживёт он после развода…
А её дарственная надпись на экземпляре «Белой стаи»:
- «Моему дорогому другу
- Н. Гумилёву с любовью. Анна Ахматова.
- 10 июня 1918. Петербург»
(она ещё по старому стилю ставит дату, в новой действительности это 23 июня). Сколько здесь скрытой нежности! Анна будто получила возможность бескорыстно выразить свои чувства: теперь ведь они с Гумилёвым чужие, на расстоянии.
Она всю их совместную жизнь отстаивала свою независимость. Независимость личностную, творческую. Иначе было нельзя, иначе она бы не смогла осуществиться как поэт. Теперь же можно было выражать свои чувства, не боясь оказаться под давлением этого сильного характера, гумилёвского волевого начала.
Однако развод дался им нелегко. Ахматова будет вспоминать про лето 1918 года: «Очень тяжёлое лето было… Когда я с Шилейко расставалась — так легко и радостно было, как бывает, когда сходишься с человеком, а не расходишься. А когда с Н. С. расставалась — очень тяжело было. Вероятно, потому, что перед Шилейко я была совершенно права, а перед Н. С. чувствовала вину».
А Гумилёв скажет подруге Анны Валерии Срезневской:
— Она всё-таки не сломала мою жизнь.
Потом, уже после развода, он задаст Анне Андреевне вопрос, который не давал ему покоя все годы их брака: кто был тот, первый, и когда это было. И она ему ответит, назовёт имя.
В июле приезжала из Бежецка Анна Ивановна, которой всё же пришлось рассказать о разводе. Сын водил её знакомиться с будущими родственниками.
17 июля Гумилёв гулял с Ириной Куниной по городу, они услышали выкрики мальчишки-газетчика:
— Убийство царской семьи в Екатеринбурге!
Гумилёв рванулся за газетчиком, схватил его за рукав, вырвал из рук страничку экстренного выпуска. Кунина вспоминала:
«Вернулся, прислонился ко мне, точно нуждался в опоре. Подлинно, он был бел, и казалось — еле стоял на ногах. Раскрывал он листок — одну вдвое сложенную страничку — вечность. <...> Гумилёв опустил левую руку с газетой, медленно, проникновенно перекрестился, и только погодя сдавленным голосом сказал:
— Царствие им небесное. Никогда им этого не прощу».
Для Гумилёва царская семья — это не только символ государственности. Он знал лично Александру Фёдоровну, которая была шефом гусарского полка, знал княжон и посвящал им стихи… Это было страшное потрясение для обоих.
А 5 августа они развелись. Тогда уже Аня Энгельгардт была беременна и, видимо, настояла на разводе. До этого, скорее всего, не было необходимости.
Может, и Шилейко подталкивал Анну Андреевну что-то предпринять, но она не предпринимала. Она не хлопотала, никуда не ходила, ни с кем не говорила и понятия не имела, как делается развод. Просто получила бумажку, что разведена с таким-то. Тогда это было предельно просто.
Но могла ли какая-то бумажка, выданная в домоуправлении, расторгнуть венчанный брак? Всё было понарошку, на потребу дня. Перед Богом они оставались мужем и женой, ничего не изменилось.
Да и что такое их развод, когда убили государя и всю его семью, когда рушился привычный мир…
Фактически на следующий же день состоялась свадьба Гумилёва с Аней Энгельгардт. Такая же крошечная. Однако он всё же первый женился официально: Анна Андреевна и Шилейко официально станут мужем и женой только в декабре.
Теперь им предстояло в одиночку противостоять всем невзгодам и жизненным неурядицам, бедам и горю. Именно в одиночку, потому что каждый из них взвалил на себя непомерный груз чужой непростой судьбы и вздорного характера. Там, в новых браках, не было слияния, не было духовного единства, не было «плоти единой». И Гумилёв избывал трудности в невероятном творческом подъёме, а Анна почти не писала и не появлялась в литературных кругах.