Текст: Елена Новоселова/РГ
В День рождения Александра Сергеевича Пушкина, объявив лауреатов Международного Пушкинского конкурса для педагогов-русистов "Русский язык на улице Правды. Как ему живется в вашей школе и стране?", мы хотим представить одного из них. Полина Адова из Испании сопроводила свое эссе письмом. В нем она назвала себя бывшим преподавателем русского языка и литературы из Мадрида и рассказала о своей личной драме, которая, как считает педагог, стала точным слепком с судьбы самого русского языка в Европе. Она писала: «После событий 2022 года я осталась без работы в Испании. Многие русские школы закрылись, в моем центре спрос на язык рухнул, и статус «безработного» стал для меня не просто строчкой в бюрократических бумагах, а честным диагнозом, - писала она. - Меня осенило: безработный учитель — это и есть русский язык в сегодняшней Европе. Я написала это эссе не из обиды, а из той самой «пушкинской» честности. Я хочу показать, как глобальные исторические ветра обрушиваются на язык, делая его изгоем. Некоторые мои ученики, которые еще вчера смело говорили по-русски, сегодня стесняются этого, как стесняются уволенного преподавателя.
Однако мое эссе — не панихида. В нем есть свет. Потому что, оставшись без работы, язык обретает странную, настоящую свободу. Он уходит в общение на кухне, в личную переписку. Он перестаёт быть «иностранным языком для резюме» и снова становится «языком для души». Мое безработное состояние — это его состояние: в поиске, но не сломленное.
Я буду бесконечно благодарна, если вы дадите моему эссе шанс прозвучать. Потому что, пока учитель пишет в жюри Пушкинского конкурса, а не ищет вакансию официанта, — русский язык жив. С глубоким уважением и верой в слово».
Да, непросто сегодня быть русистом в мире, где правят не глубокое слово и смысл, а геополитика, где учителю нужно быть не только знающим, но и мужественным. Это мы видим и по другим эссе, присланным на конкурс. Тема, предложенная редакцией, не оставила равнодушными почти 400 человек. Эссе Полины Адовой мы публикуем целиком.
РУССКИЙ ЯЗЫК НА УЛИЦЕ ПРАВДЫ. КАК ЕМУ ЖИВЁТСЯ В ИСПАНИИ И В МОЕЙ ШКОЛЕ?
Адова Полина, Испания
Улица Правды в Мадриде называется Calle de la Verdad. Она короткая — метров сто, не больше. Тупик.
Я не знаю, есть ли в этом символ, но в последние четыре года именно так иногда ощущается моя работа: идёшь по улице Правды — а она упирается в стену.
Я преподаю русский язык в Испании пятнадцать лет. Сначала — детям и подросткам, детям-билингвам из русско-испанских семей, потом — взрослым в Российском центре науки и культуры в Мадриде. В феврале 2022 года мир, в котором я жила и работала, переломился пополам. В 2023-м осталось только несколько групп, я осталась без работы. Сейчас я частный преподаватель. Работаю с теми немногими, кто пришёл не потому что «надо», а потому что хочет. Выбрал. Вопреки.
Об этих людях я и хочу рассказать.
Когда я только начинала, мои ученики-дети прибегали на урок с тетрадками в обнимку. Мы учили падежи — и тут же праздновали. По-настоящему, не для галочки.
На Новый год пели песни и танцевали прямо между партами. Я сама мастерила снежки из ваты — их бросали, ловили, и в этом смехе и кутерьме кто-то, сам того не заметив, выучил слова «снег», «бросать», «попал». Потом устраивали эстафету по сказке «Репка» — надевали шапки, маски, юбки, бегали, держась друг за друга — и хохотали над собой так, что урок превращался в спектакль, а язык — в игру, в которую хотелось играть снова.
К Восьмому марта мы делали открытки-аппликации для мам. Вырезали, клеили, писали первые неровные слова — «Мамочка, поздравляю!» — и в этих трёх словах было столько старания, столько любви, что я каждый раз думала: вот оно. Вот зачем всё это.
Они ещё не понимали всего, но чувствовали: в этом языке что-то живое, тёплое, настоящее. Язык — это не учебник. Это то, что происходит между людьми, когда им хорошо вместе.
Потом пришёл 2022 год.
Помню, как в марте того же года одна из моих взрослых учениц, женщина лет сорока пяти, юрист, умница, которая учила русский уже три года — просто чтобы съездить в Россию, — написала мне сообщение: «Я думаю сделать паузу. Мне сейчас неловко». Неловко. Не опасно, не запрещено — просто неловко. Социальное давление как новый вид цензуры.
Аудитория Центра, в которой раньше бывало человек двадцать, стала наполняться по-другому. Семь. Пять. Три. Однажды пришли двое — и это был полный класс. Я провела урок так же, как провела бы его для двадцати: с разбором текста, с живым разговором, с юмором. Иначе нельзя.
Испания — страна, в которой умеют спорить. Здесь страсти выплёскиваются на улицу быстро. После 2022 года на площадях появились митинги — и за, и против. Телевизор говорил одно, интернет — другое, соседи — третье. В этом шуме слово «русский» приобрело привкус политического выбора. Учить русский язык стало — для некоторых — высказыванием. Поступком. Белая ворона не просто выделяется из стаи — на неё смотрят с прищуром.
И всё же — птицы оставались.
Кто они, мои нынешние ученики?
Мерседес, шестьдесят восемь лет, на пенсии. Раньше она возила испанские группы по России, и русский был её рабочим инструментом. Сейчас туры закончились, но язык остался — и она не хочет его терять. «Если перестану говорить — забуду, с кем прожила двадцать лет», — шутит она. На занятиях она вспоминает не глаголы, а людей, маршруты, запах вокзалов и то, как в Питере её группа потерялась на разводе мостов. Она приходит, чтобы язык не умер.
Второй ученик, назовём его Хавьер, когда-то работал в Москве. Он вернулся в Испанию, но часть его — там, в промокших переходах и вечерних электричках. Он продолжает учить русский, потому что хочет вернуться. Не в гости — жить. «Я не знаю, получится ли, — говорит он. — Но если забуду язык — уже не получится точно».
Третий — Пабло. Он был влюблён в русскую девушку. История кончилась, чувства утихли, а язык остался. И он его не отпускает. Не из надежды, не из боли — из уважения к тому, что было. «Я не хочу, чтобы она исчезла из меня целиком», — объясняет он. И учит падежи уже третий год без всякой практической цели, кроме одной: помнить.
Этим людям не нужно объяснять, зачем им русский язык. Они знают сами. И именно эта осознанность делает их учениками особого рода — теми, ради которых стоит оставаться в профессии.
Мы живём в эпоху, когда человеческий мозг атакуется непрерывно. Алгоритмы социальных сетей устроены так, чтобы держать нас в постоянном возбуждении: страх, гнев, восторг, снова страх. Дофаминовые качели. На этих качелях долго не просидишь — рано или поздно начинает тошнить.
И тогда люди ищут что-то другое. Настоящее. Медленное. Требующее усилия.
Русский язык — это усилие. Здесь шесть падежей, три рода, виды глагола и «ъ» в нужном месте. Он не даётся быстро. Он требует внимания, терпения, присутствия. И именно поэтому — парадоксально — он становится противоядием от цифровой усталости. Урок русского языка — это место, где нельзя листать ленту. Здесь нужно быть.
Я конкурирую с Тик-Током каждый день. Я это знаю. И я понимаю, что единственное, чем я могу выиграть эту конкуренцию, — не методикой и не учебником. А собой.
Живым разговором. Искренностью. Тем, что называют по-русски «душой нараспашку». Этого алгоритм не умеет. Пока — не умеет.
В Испании сейчас много говорят о критическом мышлении. Это звучит гордо: «Я думаю сам, не верю пропаганде — ни одной». Хорошая позиция. Но я заметила: иногда «критическое мышление» означает просто смену одного готового нарратива на другой. Подлинное критическое мышление — медленное. Оно требует языка. Чужого языка — особенно.
Потому что когда ты учишь чужой язык, ты учишься думать иначе. Ты обнаруживаешь, что слово «тоска» не переводится на испанский — и это не лингвистическая случайность, это окно в чужой способ чувствовать мир. Ты узнаёшь, что «авось» — это не безответственность, а особая философия отношений с судьбой. Ты перестаёшь быть уверен, что твой язык — единственно правильный способ описывать реальность.
Это и есть настоящее критическое мышление. Язык — его инструмент.
Меня спрашивают иногда: «Не обидно — потерять место работы из-за политики?»
Честно? Да, обидно. Было больно. Пятнадцать лет — это не просто работа, это жизнь, выстроенная вокруг одного дела. Внезапно оказаться без институциональной опоры — всё равно что потерять сцену: ты остаёшься актёром, но играть негде.
Но потом — и это я говорю без патетики, просто это правда — я поняла, что у меня стало меньше учеников, зато каждый из них пришёл сам. Никто не пришёл по программе, по обязательству, по распределению. Пришли — потому что хотят. И это меняет всё.
Мерседес, которая не хочет забыть язык. Хавьер, который мечтает вернуться в Москву. Пабло, который помнит русскую девушку. Они не «изучают русский язык». Они выбирают — через язык — что-то живое в мире, где живого становится меньше.
Улица Правды — тупик. Но в тупике иногда — самое тихое место. Место, где можно остановиться и послушать.
Русский язык в Испании сейчас живёт негромко. Не на плакатах, не в учебных программах, не в официальных заявлениях. Он живёт в маленьких комнатах, за столами на двоих, в разговорах о том, как в Питере группа потерялась на разводе мостов, о запахе вокзалов и людях, с которыми прожито двадцать лет, в смехе над неправильным ударением, в тишине — когда ученик наконец понял, как работает вид глагола, и это понимание отражается на его лице как маленький рассвет.
Именно здесь, в этой тишине, и живёт настоящий язык. Не на улице, не в эфире, не в алгоритмах.
В человеке — напротив.
И пока есть этот человек напротив, я буду приходить на урок.