Текст: Павел Крючков, научный сотрудник музейного центра «Дом Чуковского в Переделкине»/РГ
Юрий Ряшенцев— самый старший русский поэт, продолжающий писать лирические стихи. Старше – нету.
Подумать только: а ведь он и впрямь самый старший русский поэт, продолжающий писать лирические стихи. Старше – нету.
Мы беседовали на днях в кабинете его дома на втором этаже, окна дачи были распахнуты, а с улицы доносился голос очередного поселкового экскурсовода: «В этом доме живет человек, написавший песню к фильму «Д’Артаньян и три мушкетёра» — «Пора-пора-порадуемся на своем веку…».
На эту тему все давно сказано и пересказано: «Это просто другая профессия».
Кстати, голоса переделкинских экскурсоводов в поздних стихах Ряшенцева поневоле слышны: экскурсии тут движутся одна за другой.
Как бесконечно слышатся голоса птиц — лесных и городских. «Ворон, друг экскурсовода, — кар да кар, / то поманит стариной, то свежей новью… / Ничего красивей красных задних фар / не увидим в наши окна этой ночью…» В этом печальном стихотворении поэту вдруг показалось, что всё, что движется здесь — из Переделкина — в Москву.
Может, это потому, что дом Юрия Ряшенцева находится в самом конце улицы, на краю застроенного коттеджами «пастернаковского поля»?
Но ведь за этим заведомым тупиком, внизу с незапамятных времен звенит и звенит целительная вода! Как звенит она в других стихах нашего поэта, рифмуясь-соединяясь с колокольным звоном храма Преображения Господня, — чьи купола ещё видны из кабинета дачи Бориса Пастернака.
- Там, повыше, — привычный к высоким потерям асфальт.
- Там несли Евтушенко. А раньше несли Пастернака…
- Там так часто мешали друг другу и правда, и фальшь.
- Жизнь – как жизнь. Но, однако – колодец святой ведь. Однако…
Эти строчки — из нынешнего года. Они сложены именно здесь, в нашем «рукописном краю». Кажется, так просто и точно о Переделкине ещё никто не говорил.
Я давно заметил, что голос Юрия Ряшенцева, его неповторимая интонация и музыка — узнаются мною по строфе любого стихотворения.
В жизни Юрия Евгеньевича здешнее, почти деревенское бытие, стало понемногу превращаться в судьбу. В детстве и отрочестве он, по рождению ленинградец, четыре года прожил в казачьей станице Нежинка Оренбургского края (давеча ему рассказали, что станичники назвали одну из тамошних улиц его именем), а потом, став укорененным москвичом, десятилетиями скучал по той земле: «Я ее словно бы не досмотрел».
Его Москва — это, конечно, Хамовники, Девичье поле (старожилы называют его просто Девичкой) и монастырский пруд с медленно скользящим по нему лебедем, который, как было сказано у Ахматовой, «…плывёт сквозь века, любуясь красой своего двойника».
Его хамовнический двор — навсегда: здесь, до войны, он учился играть с пацанами в футбол и открыл в себе удивительную способность «рыпаться», — то есть внезапно бросаться в ноги нападающему. Тут, во время войны, переживал бомбежки и первую любовь. Его полудетская жизнь была странно поделена: в квартире — изысканные стихи Ахматовой и Гумилева, строчки которых, не понимая толком их смысла, Юра знал наизусть, упиваясь волшебной музыкой. А во дворе — «гоп-со-смыком — это буду я!»
«…А знаешь, во мне все-таки очень много от сельского жителя», — сказал на прощанье Ряшенцев.
Я медленно поднимался по улочке в глубину писательского городка и думал о том, что более шести десятков лет тому назад, когда самая первая книжка Ряшенцева вышла из печати, литературным патриархом здесь был Чуковский. После Корнея Ивановича это древнегреческое слово из писательского обихода, казалось бы, ушло навсегда. Слава Богу, это не так. Многая лета, Юрий Евгеньевич.
ЗАВЕТНАЯ ТЕТРАДЬ
- Ничего не видя и не слыша,
- лягу у инжирного куста.
- Между мной и Богом только крыша
- из худого ржавого листа.
- Я из-под навеса на дорогу
- не гляжу – там та же мельтешня.
- Есть сегодня, что сказать мне Богу.
- Только Он все знает без меня.
- Пусть. И мой рассказ Ему не лишний.
- Потому ль, что он Ему знаком,
- так спокойно Он молчит, Всевышний,
- над железным утлым козырьком.
- Иверская, добрая икона,
- значит, остается мне опять
- уповать без всякого резона,
- безо всяких жалоб уповать.
* * *
- Я очнулся от сна, потому что
- хохотал за окошком Пушкин.
- Он кричал, что у старого «хорха»
- сильно спущены задние шины,
- стало быть, за шампанским Наташа
- до обеда уже не поедет –
- можно, стало быть, Блока читать ей,
- не откладывая до заката.
- Я не сразу о том догадался,
- что смеется хозяин избушки –
- Журавлев, воплотивший когда-то
- в странном фильме невольника чести,
- путешествующего в Арзрум.
- Я приехал к Сереже Дрофенко
- поудить с ним безумную рыбу,
- налетавшую в приступе смеха
- на нелепые наши крючки.
- Я забыл, что он зять Журавлева.
- И с артистом еще не знаком я.
- Но лишь третьего дня старый ящик
- мне по милости Госфильмофонда
- показал позабытый шедевр.
- Было видно до крайности плохо:
- кинескоп был ровесник генсека.
- Но со звуком не знал я проблем
- и внимал, как в шмелином Тифлисе
- беззаботно, беспечно, бесстрашно
- все смеялся ребячливый Пушкин
- и твердил благодарно: «Мадлоб!»
- Это было хорошее время!
- Я имею в виду эту дачу,
- а не русско-турецкую брань.
- Сколько все мы смеялись: и Дмитрий
- Николаич, и две его дочки
- (из которых меньшая – Наташа),
- и Сережка, и я, и скворцы,
- и рыбешка из искристой Истры –
- молодые плотвички, чей хохот
- и беззвучен при снятье со снасти,
- и загадочен – what does it mean?..
- Вот сидишь на траве у веранды –
- из проема оконного слышен
- Пушкин, звонко читающий Блока
- на закате имперской судьбы.
- 1996
* * *
- Июнь. Знакомый ветер дует
- и сон мой режет без ножа.
- Ольха цыганочку танцует,
- зеленым плечиком дрожа.
- Но осторожный мир пригорка,
- он остается в стороне,
- не принимая, как ни горько,
- чужую правду ай-не-не.
- Да, он таков. А я приемлю.
- Стучи хоть каблучком в висок,
- потешь хоть малость эту землю,
- которой чужд ведь и песок.
- На нем все здания непрочны.
- Там, наверху, умны, дики,
- пускай загадки нашей почвы
- разгадывают мозгляки.
- А нам, забыв про нашу сонность,
- дай Бог вернуть сквозь забытье
- почти забытую способность
- любить чужое, как свое.
- 2024
* * *
- Уж лето свои приносило дары.
- Июль над июнем витал.
- Деревья качались, грозны и добры,
- как в ролике «Аватар».
- И я вдалеке от побед и обид
- пил этот июнь, как алкаш,
- и с пьяной тоской наблюдал птичий быт.
- И он был похож на наш.
- Вот стая ворон свой базар провела.
- И – в путь! И уже не видны.
- А пара ворон, я смотрю, предпочла
- неясную мглу сосны.
- А пташки — с десяток, цветные плоды
- на тряских суставах куста
- недвижны, хоть трое вдруг, как от беды,
- сорвались незнамо куда…
- И вальс из окошка, восторг, торжество!
- Но дятел стучит не в такт…
- А право, как правило, меньшинство.
- Печально, но это – факт.
- 2024
* * *
- Как медленно, но неуклонно,
- оставив память в виде пня,
- душа распиленного клёна
- уходит в небо от меня.
- Её астральная повадка
- ей тоже, чувствую, впервой —
- ишь как потягивается сладко,
- еще качаясь над травой.
- Костер уже погас, торопкий,
- уже порвал с растеньем связь.
- а клён еще живёт, над тропкой,
- мной перехоженной, виясь.
- Ему не жаль ни нас, ни сада,
- ни конченных пилою лет.
- И нам жалеть его не надо:
- теперь он знает – смерти нет.
- 2025
* * *
- Поклон вечерним тихим силам,
- Когда на фоне ранней мглы
- Чуть слышно – черные на синем –
- Покачиваются стволы.
- И запах будущего лета
- По воле будущей листвы
- Витает где-то рядом, где-то,
- Где существуем я и вы.
- Мы выжили! Мы существуем.
- Мы помудрели и – весьма!
- Последним снежным поцелуем
- Простилась с дачником зима.
- Теперь он должен в межсезонье
- С уходом чистой белизны,
- Как фраер, где-нибудь на зоне
- Покорно ждать причуд весны,
- Ее внезапных дружелюбий
- И, тут же, бешеных угроз –
- Уж лучше б окрик вохры грубой
- И унижение – до слез.
- Вон там, где ветер, как напиток,
- К нам рвется изо всех щелей,
- Где вместо праведных калиток –
- В заборах дыры – так быстрей! –
- Так хочется обнять соседей,
- Судьбу ли празднуя, весну ль…
- А ведь у нас в запасе – эти:
- И май, и август. И – июль.
- 2026
* * *.
- Сынок обычной русской печки,
- Я полюбил тебя, камин.
- Вот я возьму тарелку гречки
- И сяду близ тебя, один.
- Мне не с кем вспомнить и станицу,
- И череду военных лет.
- Я эту мрачную страницу
- Хотел бы выдрать прочь. Но нет!
- Но вот подарок дров кленовых
- И добрый, и уютный ад –
- Как прошлый век в одеждах новых
- Вернул мне прошлое. Я рад.
- Я рад тому, что шум негромок
- От тяги, что, небось, дымок
- Не густ, что шелест похоронок
- Хоть на полвека приумолк.
- Но тут же мысль, что это – липа,
- Что как ни слушай времена,
- Но думать тоже надо. Ибо
- Война она и есть война.
- 2026
* * *
- У птиц веселый уличный разбой.
- Эй, воробей, меняемся с тобой:
- ты мне – свою пленительную резвость,
- которую с рождением ты обрел,
- а я тебе обрыдшую мне трезвость,
- которой позавидует орел,
- когда его всевидящее око
- не разглядит вдруг в деревце стрелка.
- Да, друг, летать и быстро, и высоко –
- еще не все. Пока что так. Пока.
- Но все-таки я человек, ты — птица.
- Да, жизнь полна невзгод, полна преград.
- Мне жаль, что наш контракт не состоится,
- но в глубине души я даже рад.
- 2026