Текст: ГодЛитературы.РФ
Российско-итальянская литературная премия «Радуга» подвела итоги XVII сезона. Среди молодых российских писателей в номинации «короткий рассказ» финалистами стали Валерий Горшков, Алина Евлоева, Евфросиния Капустина, Александр Сордо и Лидия Фитисова.
Работы финалистов и лауреатов будут опубликованы в двуязычном Литературном альманахе премии. В скором времени альманах выйдет в издательстве «Познаем Евразию», а пока мы предлагаем познакомиться с одним из рассказов, включенных в него, — «Высота» Алины Евлоевой.
По замечанию писателя и колумниста «Российской газеты» Павла Басинского, это традиционный русский рассказ о «маленьком человеке», Акакии Акакиевиче, который остался без своей единственной гордости. «Да что там гордости — без своей единственной "сущности", которой для гоголевского персонажа была шинель, а для героя рассказа «Высота» — подъемный кран, на котором он когда-то работал», — пишет Басинский.
Альманах произведений финалистов семнадцатого сезона Российско-итальянской литературной премии для молодых писателей и переводчиков «Радуга», Издательство «Познаём Евразию»
Алина Евлоева, «Высота»
Я ненавидел шестнадцатые этажи. Там всегда пахло голубиным пометом и холодной бетонной пылью, которая почему-то собиралась именно наверху, будто весь подъезд медленно выдыхал ее к потолку. Сквозняк гулял по лестничной клетке так свободно, словно где-то наверху была открыта огромная щель, через которую дом тихо выпускал воздух. Лифты часто не доезжали до последнего этажа, и приходилось тащиться пешком, чувствуя, как каждый шаг отзывается гулким эхом в пустой лестничной клетке. Иногда туда залетали птицы. Они бились о глухое стекло, снова и снова принимая его за небо.
Моя работа заключалась в том, чтобы на каждом этаже заклеивать щитки бумажками: «Компьютерный мастер. Живу рядом». Пальцы вечно мерзли и липли от дешевого клея.
Деда я впервые увидел в ноябре. Он сидел у окна на лестничной клетке шестнадцатого этажа, устроившись на перевернутом пластиковом ведре так спокойно, словно это место давно принадлежало ему. Ведро было старое, с облезшей синей полосой по краю, и стояло у самого подоконника, как будто его туда ставили уже много раз.
Одет он был странно для подъезда: чистая, аккуратно отутюженная рубашка, наглаженные брюки и старая советская кепка, которая сидела на голове немного набок. На фоне облупленных стен и грязного бетонного пола эта аккуратность выглядела почти неуместно.
На коленях лежали руки — большие, узловатые, спокойные, такие руки бывают у людей, всю жизнь делавших тяжелую работу. Они лежали неподвижно, как будто старик на мгновение остановился посреди какого-то привычного движения.
Он смотрел в окно так внимательно, словно там происходило что-то очень важное, чего я просто не мог разглядеть с того места, где стоял. Он не обращал внимания ни на меня, ни на звук кисточки по металлу. За стеклом, в километре от нас, строился новый микрорайон. В сером небе медленно ворочались стрелы башенных кранов, и иногда казалось, что они двигаются так медленно, что почти стоят на месте.
— Вира, — тихо сказал дед, не поворачивая головы. — Вира помалу. Ветер же.
Его пальцы слегка сжались, будто держали невидимый рычаг.
Я наклеил листовку и пошел вниз. Мне было плевать. В моей собственной жизни было так мало смысла, что этот разговор с пустотой казался просто еще одной серой декорацией.
Я несколько раз возвращался в этот дом. К концу дня подъезды переставали отличаться друг от друга. Но однажды, поднявшись на шестнадцатый, я снова увидел его.
Дед был на месте. Но теперь он не сидел. Он стоял, прижавшись лбом к стеклу, и его трясло.
— Видишь того? — вдруг хрипло, но властно спросил дед. — Повороты дает рывками. Груз раскачивает! Салага.
Я продолжал клеить объявление, стараясь не смотреть на него. Кисточка шуршала по металлу щитка, клей тянулся тонкими нитями, и мне казалось, что если просто закончить работу и уйти вниз, то никакого разговора и не будет.
Но дед все так же смотрел в окно и продолжал тихо бормотать что-то про ветер и груз, словно разговаривал с кем-то там, далеко, среди кранов.
Я все-таки обернулся.
— Строитель? — спросил я наконец, больше из неловкости, чем из настоящего интереса.
— Крановщик, — дед выпрямил спину. Глаза у него были выцветшие, как старая джинса, но смотрели цепко. — Тридцать два года в кабине. Он потер узловатые пальцы, подбирая слова. — Там, понимаешь, парень, мир другой. Тихо. Ни машин, ни криков. Только ветер гудит. И мотор.
Сидишь…высоко. А внизу муравьи бегают. Люди-то. Мелкие…
Он хотел сказать что-то еще, но вдруг железная дверь тамбура с грохотом распахнулась.
На площадку выскочила женщина лет сорока. У нее были плохо прокрашенные корни волос, одутловатое от недосыпа лицо и безразмерный, застиранный халат.
Она подлетела к деду так быстро, будто уже давно ждала момента, когда он снова окажется на лестнице. Халат на ней был растянутый, с выцветшими цветами. Рукава постоянно сползали к локтям, пока она дергала старика за воротник.
— Ты как опять замок открыл, паразит?! — завизжала она так, что заложило уши. — Я тебе что сказала?! Сидеть в комнате!
— Танюша, я же просто… там Петрович ведет не так… — дед как-то сразу сжался, поник, превратившись из «бога высоты» в жалкого старика.
— Достал! Как же ты меня достал! — женщина толкнула его в спину к двери. — Шагай в дом, кому сказала! Сил моих больше нет!
Она захлопнула за ним дверь, обернулась ко мне и зыркнула так бешено, что я невольно отступил на ступеньку.
— Чего вылупился? Клей свою макулатуру и чеши отсюда! Ходят тут всякие, только грязь носят...
Я спустился вниз и вскоре забыл об этом старике.
Через пару недель все смешалось — сначала я еще пытался запоминать дома: где пахнет краской, где кошками, где старой проводкой. Но со временем лестницы становились одинаковыми, двери одинаковыми, даже сквозняки в этих подъездах казались одними и теми же. Иногда я ловил себя на том, что не помню, в каком доме нахожусь, пока не выходил на улицу.
Дед сидел на том же ведре. В этот раз он был в пиджаке, на лацкане которого тускло блестел какой-то советский значок.
Он посмотрел на меня как на старого знакомого.
— Знаешь, что самое страшное на кране? — тихо спросил он, глядя на мигающие красные маячки вдали. — Ветер. Когда порыв идет, башня ходуном ходит. Кабина скрипит. Тебе страшно, а ты должен груз держать. Должен вслепую чувствовать, куда стрелу поведет. Я всегда чувствовал…
Грохот двери. Снова эта женщина. Таня.
В этот раз она не кричала. Она просто подошла, схватила его за ухо — зло, унизительно — и потянула вниз. Дед ойкнул.
— Встал и пошел. Живо, — прошипела она сквозь зубы.
Она остановилась на середине площадки и вдруг посмотрела прямо на меня. Ее лицо дернулось, губы скривились в короткую, неприятную усмешку. Потом она резко отпустила ворот дедовой рубашки и привалилась спиной к грязной стене лестничной клетки, словно у нее внезапно закончились силы. Она полезла в карман халата и долго шарила там пальцами, пока наконец не вытащила смятую пачку сигарет. Руки у нее тряслись так сильно, что она не могла чиркнуть зажигалкой.
Она затянулась так глубоко, что закашлялась.
Я стоял, оглушенный. Краны вдалеке продолжали медленно ворочать стрелами. Дед тихо топтался у двери, растерянно теребя пуговицу пиджака.
Она бросила недокуренную сигарету на бетонный пол, растерла ее тапком. Взяла деда за руку — уже не грубо, а как-то обреченно, бережно — и увела в квартиру. Лязгнул тяжелый замок.
Я вернулся туда в мае. Лифт не работал. Я поднимался медленно, считая ступени почти автоматически, как будто это была просто еще одна лестница из десятков тех, по которым я проходил каждый день. На верхних этажах становилось тише, и только сквозняк иногда шуршал где-то в пролетах, гоняя по бетонному полу обрывки старых объявлений.
На лестничной клетке курила какая-то женщина в бигудях.
Я наклеил листовки и уже собирался уходить.
— Простите, — сказал я. — Здесь сидел старик... у окна.
Она на мгновенье задумалась и посмотрела на дверь.
— А, этот. — Не выпускают.
Она ушла в свою квартиру.
На площадке стало пусто.
Ветра не было.
И вдруг я развернулся. Как это — не выпускают?
Я бросил валик в рюкзак. Широким шагом подошел к двери, обитой старым дерматином, который местами облез и потемнел от времени. Я поднял руку, сжав пальцы в кулак. Я собирался барабанить в эту дверь, пока она не откроет. Я собирался высказать ей всё.
Я обернулся на окно. С него была свинчена ручка. Оставшееся отверстие было намертво, неаккуратно залито желтой монтажной пеной.
Вдалеке все так же безмятежно вращались желтые стрелы башенных кранов. Высоко. Там, где ветер.
В стекло мягко ударилось что-то серое. Птица. Она метнулась еще раз. И еще.
Об авторе.
Алина Евлоева родилась и живет в Курске. Окончила Юго-Западный государственный университет по специальности «Экономическая безопасность». Во время обучения активно занималась научной работой, принимала участие в конференциях и исследовательских проектах. Имеет ряд научных публикаций. С ранних лет интересовалась литературой и пробовала писать сама.