Текст: Андрей Васянин
«Альпина нон-фикшн» снова выпускает неизвестного Лимонова. В 2025 году был найден и опубликован считавшийся утерянным роман Лимонова «Москва майская". И вот сборник «Я не хочу быть простым человеком».
Эти тексты публикуются впервые. Издательство "Альпина. Проза" после нескольких месяцев переговоров получила в свое распоряжение архив Вагрича и Ирины Бахчанян, многолетних друзей Лимонова, хранившийся в Университете Нотр-Дам (США).
Сборник, собранный из дневников и текстов, маскирующихся под дневник, впервые показывает жизнь писателя в столице в начале 70-х, так сказать, «в прямом эфире». Все посвящено и адресовано Елене Щаповой — первой московской жене писателя и главной героине романа «Это я — Эдичка». Среди них текст, название которого дало название всей книге «Я не хочу быть простым человеком». Жанр его балансирует между дневником и художественной прозой – все разбито на дни-даты, а под ними не события, а рефлексии героя по поводу любви и жизни. Перед вами фрагмент этого прозаического эксперимента.
С разрешения издательства публикуем фрагмент.
«Я не хочу быть простым человеком : [сборник] / Эдуард Лимонов»
- М. : Альпина нон-фикшн, 2026
Когда мы с ней познакомились, она меня не выбирала, один я видел, что мы будем — видел сразу. Я сближался с ней — и я видел, что она приходит, меня бросало в дрожь и я делался мокрый. Холодный пот, если она ко мне прикасалась. Знакомство на дне рождения общей знакомой.
Потом, спустя недели две, поездка к ней, к ним (и мужу)с приятелем, приятель их знает. А после её день рождения и она уже потом пришла ко мне с незначительной просьбой перепечатать её стихи — пришла хитренькая, любопытная, красивая, с ногами, грудью в летнем платье — и достойный соперник. Но она ещё не знала — играть не играть.
Красивая девочка — ставшая дамой — потом оказалось — много болела. У меня никогда не было идеальных устремлений (рассказ торопится, он тормозит выкрики), не было, но я хотел ощутить, и я успел ощутить сразу сразу — вот она. Увидав даже, объяснить я не умею, почему полюбить я её сразу не полюбил, а растерялся и увидел это она. Конечно я не мог от неё отойти и отказаться.
Все виды наших отношений конечно же были замаскированы судьбой под наши решения и действия, но мы не решали и не действовали. После её дня рождения я написал ей поэму о ней и о себе. Уже на следующий день, лёжа в детской комнате с утра, я написал эту поэму, потом я её назавтра ей читал, мы пили шампанское (этот налёт старой романтической линии поведения остался и я им горжусь. Это взято на вооружение против нищенства мира), а после всего, села ко мне на эту детскую кровать, я жил у своего приятеля на Б. Гнездн. пер-ке. Она поцеловала меня как дама и вообще целовала и дышала и закатывала глаза, как дама, лежала у меня на груди и плече, а я думал о посторонних вещах и о том что думаю о посторонних вещах, и о том, что она думает будто я не умею целоваться, а я действительно — не то что не умею, у меня в губах нет никаких, видно, нервных окончаний, потому мне и всё равно — и что поцелуй для меня только символ.
Она млела, а я рефлектировал, а она конечно тоже рефлектировала. В общем минут 40 это продолжалось, на ней было длинное трикотажное синее платье до полу, и лёгкий роман с поэтом не удался. Тут-то всё и могло кончиться. Но ведь я видел сразу кто она. Тут дело было не в одном дне. Потом мы уехали к Сапгиру, где героиня поэмы легла на тахту, а я прочёл поэму. Героиня может быть и бросила бы меня. Мне до сих пор кажется, что потом, позже, в декабре и январе, она бросилась ко мне так близко потому что шарахнулась от чего-то, от какой-то связи может быть. Но я не выясняю вопросов специально.
Конечно, если узнаю, это доставит мне боль вместе с утверждением теперешним её подруги, что ей нравятся вон какие мужики! С этими мужиками я не собираюсь как-то поступать. У нас разные сферы влияния. Меня природа одарила неизмеримо больше, она не дала мне мужской внешней красоты, зато дала редкое сочетание многих элементов, и что человек я высшего порядка — я не сомневаюсь.
Она все время соблазняла меня, наверное, уверившись в моей неопытности, а может быть, считая меня талантливым, интересным, но робким, несчастным и глупым.
Но я-то таким никогда не был. Я не зная чего-то замирал и охотно учился, вбирал в себя всё и опережал всех учителей моей жизни. Она любопытствовала мной, но уже скоро уехала куда-то отдыхать, началось ведь лето. Я много работал без неё — хотя и много пил. Клетки мозга сужались —расширялись. Я написал ещё две интересные вещи о ней и одну особенно — это «Золотой век». Хорошо, что она тогда меня покинула, иногда мне кажется, впрочем не будем —я люблю её и хочу любить — что ещё больше? И как я могу осуждать данное мне свыше. Она очень свыше — в этом у меня никогда не было сомнений. Хотя я плакал и плачу от одиночества — но то, что я пишу есть исповедь счастливого человека. Да-да, если такой вообще возможен.
Мы затем встречались с ней по воле высших сил уже в августе. На даче куда я ездил три раза. У нас образоваласьс ней детская любовь, впрочем с очень большим сексуальным интересом, что придавало ей особую прелесть. Мы гуляли, я, она и собака, в большом аэродромном поле за забором, там никого не было, траву наклонял ветер. Я излагаю это таким спокойным тоном, но я был весь напряжён. Муж её работал, а мы гуляли и ещё она обнимала меня в пыльной комнате на бабушкиных креслах наверху, на нежилом втором этаже. И ещё от озорства кричала вниз Виктору: «Вить, зачем Эдик приезжает к нам?»
Тот, очевидно, не принимал, конечно не принимал, всерьёз ухаживаний за его женой полу-мальчишки поэта,и усмехаясь что-то говорил. Ну да, я тогда делал глупости, а мне прощали, она и он — никто не знал, куда это заведёт.
Влюблён и влюблён — сидели в саду, она лежала на раскладной кровати, и сочиняли стихи для её детской книжки, и для журнала детского. Он — муж за это давал нам бутылку шампанского и другую выпивку.
Этакие два друга в модном стиле теперешнего времени. Она в коротком платьице, длинная, но уже дама, уже четыре года жена, 21‑летняя жена 45‑летнего человека, у неё из-под платьица выглядывали голые бедра, мы целовались, я — мучился, мальчик в очках. Никто, даже я сам забывал что я не мальчик в очках, не только довольно нелепый поэт, но и неукротимый дух. В прежние времена достаточно было проявлений такого типа людей, да и сейчас, вы видите, не заглохли, и кроме того, я был пристальный жёсткий мыслитель.
Он уезжал играть в преферанс в соседний дачный посёлок. Он садился в машину — я закрывал за ним ворота — он не сомневался в себе — он не боялся мальчишки поэта. Как он мог не бояться таланта, а! Они — он и она — знали что-то взрослое и тайное, чего я не знал, хотя мне было уже 28 лет. Я не знаю и сейчас, хотя это взрослое и тайное между ними я разрушил — разрушил не зная.
Она ложилась в постель, там была такая голубая рубашечка — мы пили и я сидел на стуле, а она звала манила к себе, я садился, и она валила меня на себя безнаказанно и уже бесстрашно, ничего мол не произойдёт...
Много думал — не мог сделать. И последняя мысль вообще убивала меня — не смогу всё равно, думал я. Потом я шёл спать, сколько борений, и несчастно на своей террасе заснуть не мог. И мне всё казалось, и даже я был уверен, что она любит меня. Я боялся что наскучу ей таким своим поведением. Этого я боялся и дополнительные мучения, но я был согласен на всё, тогда я не спрашивал, один я у неё вот такой, или есть ещё и с теми она спит. Я был готов быть для неё любым — любовником на минуту, на день, как угодно.
Был готов, но не мог — я далёк от того чтобы глупо врать и говорить, что меня удерживало желание завоевать её душу, или дальновидные соображения. Чепуха, мне хотелось ... измять её, истоптать, но я не мог.
Я думаю и смертью меня бы не могли загнать на это до того красивое тело.
И мы поневоле были детьми. Я забрасывал, нет она первая, мне ягоды рябины за рубашку — а я ей.
По ночам мне снились эротические монгольские девочки. Монгольские девочки по ночам и под солнцем прогулки с нею и собакой, про-гулки по полю, лежание в поле сплетясь. А ещё она говорила, что ей со мною хорошо. Да, верно, так и было, может быть не было у неё этого.
А сейчас есть. Да и у меня не было таких отношений с девочкой. Никогда и ни с кемя не гулял в поле просто так. И хоть поневоле мы были детьми, но разве можно всё время думать об этом — о том как нам соединиться. Я забывал, и тогда это было совсем чисто — я, она и собака лежали клубком в траве под солнцем в большом поле. Высокие мачты, электромачты гудели своими распорками и стальными тросами. Ей было скушно, а я был потому с ней, что меня заставляли свыше.
Заставляли тем — что быть с ней казалось мне единственным моим делом.
Один раз я всё же вырвался там на даче от неё на два часа или больше. Она устала, но не хотела, чтоб я ушёл, и потому легла спать, и приказала, чтоб не уезжал. Я был рад, ибо устал.