Текст: Елена Сафронова
Новый роман авторского дуэта Анны и Сергея Литвиновых «Бездна с мягкими стенами», несмотря на то, что выходит в серии «Знаменитый тандем российского детектива», показывает динамику в движении от «чистых» детективов и экшна к книгам с яркой социальной проблематикой. В «Бездне с мягкими стенами» соавторы превзошли свои прежние опыты и добавили обличительных ноток.
Книга посвящена теме психиатрической больницы и уже этим интересна. В характерном для прозы Литвиновых остросюжетном формате поднимаются вопросы отнюдь не развлекательные. Роман показывает, что в антураже «жанра» можно говорить о значимых общественных явлениях, а остросюжетность не мешает вскрывать общественные язвы.
Фабула романа – методика принудительной госпитализации, имитирующей соблюдение закона, поставленная на поток в одном из профильных лечебных учреждений Москвы. В основе же такого «конвейера» — материальная заинтересованность главврача и нескольких его доверенных лиц. В центре повествования — история старшеклассника Филиппа Меркулова, сына киногримерши, юноши с непростым внутренним миром. Увлёкшись скандинавской мифологией, он перечитал множество соответствующей литературы и в собственной голове общается с богиней Хель, повелительницей Хельхейма, ада скандинавов. Хель в воображении Фила была миловидной, но кровожадной, и советовала «другу» всякие вредные для него вещи. И на фоне всплесков подростковой агрессии в романе раскрывается проблема отношения системы к уязвимым людям: как общество и отдельные институты реагируют на тех, кто не укладывается в привычные рамки.
Роман ставит диагноз не только и не столько главному герою, но и социальным механизмам — в частности, системе среднего образования, где порой царит давление на личность, а всех, кто не вписывается в прокрустово ложе, склонны объявлять невменяемыми. Соавторы подводят к вопросу: нет ли в актах агрессии учеников в школах вины педагогов? И почему учебные заведения порой стремятся снять с себя ответственность за сложных детей, спеша признать их ненормальными? Вопрос звучит риторически и в контексте захватывающего сюжета выглядит как ещё один авторский приём — и всё же усиливает социальный акцент.
По духу роман Литвиновых в чём-то наследует культовому «Полёту над гнездом кукушки» Кена Кизи — гимну неотъемлемых прав личности, таких как свобода и право на человеческое отношение даже внутри психиатрического учреждения. При этом книга достоверно передаёт гнетущую атмосферу больницы и показывает, как некоторые представители персонала реализуют свою власть за счёт беспомощных пациентов.
При всей серьёзности и драматизме темы авторы постарались сохранить в финале ноту надежды.
Предлагаем для ознакомления фрагмент о «допросе» Фила.
Анна и Сергей Литвиновы. Бездна с мягкими стенами.
М.: Эксмо, 2026. — Серия: «Знаменитый тандем российского детектива»
«ФИЛИПП МЕРКУЛОВ
(…)
Мы с матерью отступили к двум свободным стульчикам.
Охранник разместился напротив.
Мадре горячо зашептала:
— Филя, ну ты, конечно, совсем дурак. Нашел перед кем комедию ломать! Какого дьявола ты нес всю эту пургу? Про Медузу, про крюк, про Хель свою?!
— Так я ведь сказал, что не видел, а фантазировал или снилось! А про крюк — правда думал. Когда мы с тобой пособачились однажды.
Она разозлилась:
— Кто хотя бы раз в жизни не думал?! Но зачем психиатрам-то такое сливать?!
— Мам, ну лоханулся.
— Ладно. — Она выдохнула. — Пока вроде шансы есть. Давай к этому их консилиуму готовиться.
И начала меня в курс дела вводить по-тихому. Что все вопросы (мне они казались довольно невинными) стремный узкоштанный не с потолка взял, а из какого-то «продромального теста».
— Основной метод диагностики шизофрении, чтоб ты знал. Он в интернете в открытом доступе. Я сама однажды прошла, из любопытства.
— И как?
— Симптомы — по верхней границе нормы. А по шкале уровня беспокойства — за помощью порекомендовали обратиться.
— Правильно, — хмыкнул я.
— С таким-то сыном, — парировала она. — Но я, конечно, сама виновата. Зря на твой разум понадеялась. Надо было сразу предупредить: с психиатрами, да еще бесплатными, откровенничать ни в коем случае нельзя.
Я не сдержал сарказма:
— Так научись рулить нормально — сможем по ходу движения базарить.
Другая бы мать взбесилась, но моя кивнула:
— Ты прав. Каскадеров попрошу, они натаскают. Все равно часто на площадке сижу без дела. Ладно, не обо мне сейчас речь. Слушай, как на консилиуме себя вести надо.
— Серую массу сыграть? «Да, сэр, конечно, сэр»?
— Нет! Будь собой! Но без лишней откровенности. Ты классный рассказчик. Когда про горгону заливал, я прямо увидела эту вашу Тамару Петровну. Действительно, похожа. Но у этих-то — профессиональная деформация. Они любой образ за галлюцинацию принимают!
— Да понял я, понял.
Пусть маман права, чувствовать себя лохом изрядно запарило. Сколько можно мусолить! Сам врубился давно.
(…)
Сказать по правде, я и сам был рад, что мадре при мне.
Пусть в последние годы она стала слишком правильной, вечно выносила мозг то за оценки, то за пивас, но в сложной ситуации без вопросов встала на мою сторону. Так что, когда позвали на консилиум, я изо всех сил старался ее не подставить. На новую порцию вопросов-провокаций отвечал однозначно: мысли свои не слышу, к людям с подозрением не отношусь, про самоубийство не помышляю. Богиню Хель часто вижу во сне, потому что скандинавской мифологией интересуюсь и много читал по теме.
Когда снова к горгоне Медузе прицепились, заверил:
— Да я прикалывался просто. Реально училка — дико вредная. И правда на Медузу похожа. Хотите, фотку покажу? Там в натуре легко представить, что у нее вместо волос змеи.
Врачи (на сей раз было их четверо) отказались. Они пытались меня сбить всякими каверзами, но я стоял на своем как кремень: сроду со мной ничего стремного не происходило.
А на приеме амбулаторном чисто рофлил:
— В театральный готовлюсь, вот и понесло, когда столько зрителей увидел.
Доктора кивали благожелательно, и я почти уверился: сейчас отпустят. Но тут самый главный (тот, что качок) вкрадчиво попросил:
— Филипп, расскажите теперь про свое отношение к самоубийству.
— Резко отрицательное, — отрезал я.
— У нас другая информация.
Врач придвинулся к монитору и с выражением зачитал:
«Перед одноклассниками Филипп Меркулов неоднократно выступал в роли „лишнего человека“; фактически утверждал, что не видит себе места в окружающей серой действительности; декларировал, что лучше погибнуть молодым на дуэли, чем влачить жалкое существование до старости».
Понятно. Заключение школьной психологички. Я буркнул себе под нос: — Вот крыса.
А доктор почти радостно продолжал: «Филипп неоднократно демонстрировал отсутствие инстинкта самосохранения. Так, однажды он заявил одноклассникам, что способен молча вытерпеть любую боль, и поспорил с товарищем, что не издаст ни звука, если тот потушит о его руку зажженную сигарету».
Мадре побледнела. Шрам на предплечье она видела — я, конечно, наврал, что козел-одноклассник уронил бычок мне в рукав и я не успел его немедленно вытащить.
Врач отвернулся от компьютера, строго спросил:
— Зачем ты это делал?
— Я мужчина. Хотел силу воли проверить.
— Тебе нравилось испытывать боль? — подключилась еще одна докторица.
— Конечно нет. Задача была убедиться, что действительно можно вытерпеть ее без нытья.
«…Также Филипп — единственный в классе — принял участие в русской рулетке. Под проливным дождем спустился из окна третьего этажа по водосточной трубе и всем рассказывал, что было настолько скользко, что пару раз он едва не сорвался».
Врач снова прервал чтение:
— А в этот раз что проверял?
— Ничего. С урока отстойного хотел свалить. А охранник не выпускал.
— Почему тогда было не вылезти из окна первого этажа? — поинтересовался он деловито.
— Понтовался. Перед девочками.
«…В беседе по поводу его эскапады Филипп категорически заявил, что в принципе не дорожит жизнью и, если бы он сорвался, многие были бы только рады».
Мадре кусала губы. Я на эмоциях воскликнул:
— Да я нарочно ее бесил! Эта наша психолог — тупая курица!
— А зачем ты обещал всех в школе перестрелять?
— Да болтун я! Идиот! Не в смысле больной, а базар не умею фильтровать! Достала меня эта училка, вот и накидал лишнего на эмоциях.
— Ты умеешь стрелять?
— Нет — и учиться не хочу.
— Однако охотничье ружье в семье имеется.
— Ну и что? Лежит в сейфе, ключ маман всегда при себе держит.
— Игорь Валерьевич в своем заключении настроен однозначно, — обернулась к качку тетка-доктор. — Считаю, мы тоже не можем взять на себя ответственность. Ни моральную, ни тем более юридическую.
— Согласен, — кивнул Рэмбо в белом халате. И внушительно объявил: — Филипп, мы не можем тебя отпустить. Подпиши, пожалуйста, согласие на обследование. Сам подпиши.
— Я настолько сильно похож на дурака?
— Так будет лучше — в первую очередь для тебя! Полежишь недельку, пройдешь тесты — и уйдешь здоровым, без всяких учетов. Мы данные в диспансер по месту жительства не передаем.
— Не буду я ничего подписывать!
— Значит, госпитализируем недобровольно. Предупреждаю сразу: это гораздо хуже. На всю жизнь клеймо останется. Тебе скоро восемнадцать. Не отмоешься потом.
И протягивает мне бумажку.
Я кинул взгляд на мадре. Выглядела она после откровений психологички весьма растерянной. Но даже сейчас не слилась. Решительно помотала головой:
— Не уговаривайте. Мы не согласны. А попробуете недобровольно — поплатитесь. Еще как! У нас, в конце концов, демократия! Репрессивная ваша психиатрия давно в прошлом!
— Филипп, решение принимать в конечном итоге тебе, — сурово изрек доктор. — Поверь, лучше по своей воле. А будет недобровольная — сам себе огромные проблемы создашь.
— Я ничего не подпишу! Ма! Давай полицию вызывать!
— Да сейчас поздно, — сказал качок с напускным сочувствием. — Консилиум уже принял решение. Теперь только в суде будешь пробовать оправдаться.
— Ка-ком суде?
— У нас все по закону. В течение сорока восьми часов пройдет судебное заседание. Здесь, в больнице. Судья и решит, насколько обоснованно наше решение.
— Я… я не отдам его! — дрожащим голосом вступила маман. — Как вы не понимаете?! Он обычный парень! Подросток, творческая личность! Это позерство, эпатаж — но никак не болезнь!
— Эх, мамочка, — вздохнула одна из докториц. — Ваш мальчик на грани, поймите. Хотите, чтобы его очередная суицидальная попытка удалась? Кого тогда винить будете? Себя?
— Чушь, — отрезала она. — Я знаю своего сына и готова взять на себя ответственность.
Маман схватила меня за руку и пообещала:
— И полицию я вызову. А еще… еще журналистов. Ваши действия — незаконны.
— Вызывайте, — равнодушно сказал врач. — Но если есть решение консилиума, полиция не приедет. А журналистов мы сюда не пустим.
БОЛЬНИЦА
Активная галлюцинация — событие довольно редкое даже в психушке. Для врача допускать подобное считается непрофессионализмом и вообще дурным тоном. Идеальный больной должен быть тих и покорен. А если двигательное возбуждение, тем паче агрессия, да еще и внезапная, — значит, доктор недосмотрел. Недоработал.
Зато пациенты движуху обожают. Особо трусливые в панике забираются под кровати (а иные и под тумбочку пробуют). Но большинство высыпают вслед за агрессором в коридор, комментируют, улюлюкают и подбадривают. И особый восторг — если буйствовать вдруг начинает тихоня, доселе безвольное «тело».
От Риты Махаевой (долгими часами на боку без движения, глаза в одну точку) всплеска точно никто не ожидал.
Когда она подскочила, влепила в глаз соседке по палате, а потом с диким воплем бросилась прочь из палаты, пациентки даже тревожную кнопку нажать не успели: настолько опешили. А только что тишайшее создание мчится по коридору, крушит все, что встречается на пути. Больная замешкалась — отшвырнула; ведро с водой нянечка оставила — пнула с размаху, взметнула фонтан грязной жижи.
Санитары, как назло, отправились покурить, а дежурный врач в схватку вступить не решался: Рита успела схватить швабру и колотила ею в стену с силищей нечеловеческой. Попадешь неудачно под руку — голову проломит.
Больные, понятное дело, стали дружно гадать, кто пациентке чудится. Вопила она слово «эреб» (кто это такой, никто не знал). Но, видать, сильный мужик: швабра против него не очень помогала. Молотила от души, но все равно отступала, жалобно поскуливала. Хваталась за горло, кричала:
«Душит, умираю!»
Санитары все не появлялись. Остальной персонал (женщины) теснил любопытных больных к палатам — чтоб не попались под горячую руку обезумевшей. Одна из медсестер с безопасного расстояния снимала пациентку на видео.
В момент, когда хаос окончательно взял верх над разумом, в отделение ворвался главный врач. Мгновенно оценил ситуацию, бесстрашно шагнул к галлюцинирующей, вырвал у нее из рук швабру. Рита в ярости плюнула ему в лицо — уклонился, довольно ловко. Но нейтрализовать не успел — больная неожиданно упала на колени, головой об пол бьется, причитает: «Задыхаюсь, помогите!»
Положение, понятно, сама заняла невыигрышное — санитарам (наконец прибежали) и делать ничего не пришлось.
Первым делом главный отчитал их за нарушение должностной инструкции: как посмели вдвоем из отделения выйти?! Дальше прилетело дежурному — за безволие и трусость.
Потом настал черед медсестры, что снимала на телефон.
Главный врач рявкнул:
— Тебе чего здесь, цирк?
Та не растерялась:
— Так в образовательных целях. Новичкам показывать буду. А то приходят, наивные, думают, тут у нас тишь да гладь, а мы потом им производственные травмы оформляем.
Другой бы за подобный ответ еще больше досталось: снимать больных без их согласия нельзя. Тем более у всех на глазах. Но главный врач медсестре Людочке благоволил и продолжать разнос не стал. Сбавил тон:
— Ладно. Мне тоже видео перешли.
— Конечно, Константин Михайлович, — отозвалась та услужливо.
А Ритина соседка по палате потом долго всем рассказывала, что глаза у медсестры в этот момент блеснули как у василиска.