Текст: София Пименова
Этой истории учителя и ученика тоже, казалось, не суждено было случиться, – где известный на всю страну поэт и где студент физико-математического факультета МГУ из поволжской Покровской слободы? – но, во-первых, из села Багдади, где родился Маяковский, до Москвы было ещё дальше, а во-вторых, в СССР двадцатых годов было возможно всё или почти всё. Молодой автор и начинающий, кажется, журналист – в редакциях ещё иногда сомневались, сам ли он написал принесённые очерки? – просто пришёл в дом в Гендриковом переулке с первыми страницами своей первой книги, взбежал по лестнице, позвонил в дверь, и ему открыли. Сам он впоследствии писал: «Через эту дверь я и вошел в литературу».
Маяковский, сам не такой уж старец, на 12 лет старше 20-летнего студента, увидел в принесённых страничках нечто не гениальное, но любопытное, и вскоре Кассиль присоединился к “Левому фронту искусств” – группе поэтов и писателей, возглавляемой Владимиром Владимировичем. В журнале “Новый ЛЕФ” были напечатаны – в духе задачи по физике, где есть “дано”, “решение” и “итого”, – сперва заметки к его повести “Кондуит”, а потом и первые отрывки из неё с одной из самых запоминающихся шуток всей истории («Мама, а наша кошка тоже еврей?»). Реакция предсказуемо оказалась разной: где-то отругали, где-то высмеяли, а в журнале “Пионер” прочитали и решили, что именно такой человек им и нужен. Вскоре Кассилю передали письмо с просьбой зайти в редакцию “Пионера” и с предложением сотрудничать. Лев Абрамович ожидаемо обратился за советом к Маяковскому, и тот, будучи ответственным редактором “Нового ЛЕФа”, не просто отпустил автора в другой журнал, но и фактически благословил его на дальнейшую работу:
Интересно, что до этого Кассиль даже не задумывался о том, чтобы стать детским писателем, но совет учителя и дружелюбие, с которым его встретили в “Пионере”, сделали своё дело. Лев Абрамович начал писать для детей – и так и не перестал.
Впрочем, влияние Маяковского на молодого автора далеко не исчерпывалось его передачей «из рук в руки» журналу “Пионер”. Владимир Владимирович советовал Кассилю не отказываться от работы в газете, благодаря которой последний обогатился впечатлениями на много жизней вперёд, прививал вкус, умение видеть интересное и важное в будничных вещах. Он не навязывал свои эстетические взгляды ученику, радовался его удачам и сурово отчитывал Льва Абрамовича за халтуру, не превращая, впрочем, критику в публичное распятие. Показателен в этом плане эпизод, когда Маяковский, при всей честной Таганской площади разнеся откровенно плохой очерк Кассиля для малотиражной ведомственной газеты, закончил словами: «Ну, бог с вами, Кассильчик… Идемте ко мне домой обедать. Я вас по дороге еще доругаю». Доругивать, конечно, он никого не собирался.
А что Лев Абрамович? Он с огромным уважением и интересом слушал своего учителя, даже не представляя, что когда-нибудь настанет день без него. Известие о самоубийстве Маяковского застало его в далёкой бессарабской коммуне во время (злая ирония) поездки с рассказами о поэте и рухнуло на Кассиля, как небо, выпущенное из рук атлантом. Лев Абрамович срочно уехал в Москву, чтобы прямо с вокзала встать в последний караул над гробом. Рассказывать об учителе он не перестал, даже наоборот: потом много лет ездил по стране и миру, чтобы нести самым разным людям слово и образ Маяковского. Из этих рассказов и бесед в конце концов (ох уж эта литературная братия!) появилась книга “Маяковский – сам. Очерк жизни и работы поэта”. Она не порадует современного читателя откровениями (творчество Кассиля, несмотря на его журналистскую закалку, вряд ли сенсационно) и не может похвастаться беспристрастностью, зато показывает поэта одновременно гением, литературной громадой и ранимым человеком, которому бывает грустно и плохо. Кроме того, эта книга написана с огромной любовью, и автору этой статьи, который, надо признаться, бесстыдно любит Маяковского и Кассиля, остаётся только повторить за Львом Абрамовичем: