Текст: София Пименова
В жизни Константина Михайловича Симонова было несколько людей, которых он мог назвать своими учителями, в основном – преподаватели Литинститута имени Горького, где он учился с 1935 по 1938 год. В своей краткой автобиографии Симонов с благодарностью вспоминал о поэтических наставниках тех лет – Павле Антокольском и Владимире Луговском, сыгравших немалую роль в его писательской судьбе. О каждом из этих поэтов, знаменитых в тридцатые годы и практически забытых сейчас, можно написать отдельную большую историю, но эта статья о наставнике совершенно другого рода – Владимире Ставском.
Весна-лето 1939 года. В Мадриде обживались и начинали расправляться с республиканцами испанские фашисты, Москва, Лондон и Париж вели переговоры о союзе против Третьего Рейха, а на Халхин-Голе Красная Армия вместе с войсками Монгольской Народной Республики билась с японцами. Для советских военных там была создана своя газета – “Героическая Красноармейская”, подробно освещавшая ход боёв. В ней в качестве собственных корреспондентов сотрудничали несколько довольно известных писателей, – Владимир Ставский, Лев Славин, Борис Лапин и Захар Хацревин – но своего поэта не было. Давид Ортенберг, редактор “Героической Красноармейской”, отправил в Москву телеграмму с просьбой прислать «одного поэта».
Просьба была удовлетворена, и во второй половине августа в юрту, где размещалась редакция, вошёл высокий стройный юноша в серой танкистской форме. Это был Константин Симонов – 24-летиний поэт, автор нескольких стихотворений, опубликованных в журналах “Молодая Гвардия” и “Октябрь”, и аспирант Института философии, литературы и истории, который впервые оказался на фронте. Вывезти новичка “на смотрины” и проверить его в деле, поручили, как это обычно бывало, Владимиру Ставскому – участнику Гражданской войны, опытному журналисту, книга которого “Разбег” стала одним из первых произведений о коллективизации, и, по оценке Ортенберга, «храбрейшему из храбрых».
Свои первые три дня на Халхин-Голе Симонов провёл именно со Ставским – как Константин Михайлович впоследствии вспоминал, «и старшим другом, и дядькой – человеком, искренне беспокоившимся о моей безопасности больше, чем о своей». После бомбёжки, во время которой Симонов, испугавшись, полез не в специально вырытую щель, а в воронку, Владимир Петрович высмеял его оправдания относительно её глубины и безопасности, а затем терпеливо объяснил, что такое щели, зачем их роют и почему они намного безопаснее воронок. Объяснений вообще было много: Ставский обстоятельно рассказывал молодому поэту о том, что, где, как и почему происходит, вместе с тем узнавая интересные подробности у солдат и командиров. Он заботился о том, чтобы подопечный не пропустил самое главное, чтобы он не замёрз, – Симонов в своей книге “Далеко на востоке” описывал, как Владимир Петрович отдал ему, поехавшему без шинели, свою плащ-палатку «и при этом как-то особенно заботливо» укрыл своего спутника, – чтобы, побежав с непривычки, не попал под пулю, чтобы в целости и сохранности вернулся в расположение газеты. Когда на исходе третьего дня в редакторскую юрту вошёл сперва молодой поэт с горящими глазами и какой-то торжественно-светлой улыбкой, а затем Ставский, подмигнувший и показавший за спиной Симонова большой палец, Ортенберг понял, что “боевое крещение” прошло более чем успешно.
Впрочем, им своеобразное наставничество Владимира Петровича не ограничилось. Наблюдая за работой Ставского, который каждый день выезжал на фронт, и других коллег по “Героической Красноармейской”, Константин Михайлович начал понимать, каким должен быть военный журналист. Он усвоил простую истину: «нечего засиживаться, застревать в редакции, нужно ехать на передовую, видеть всё своими глазами, быстро писать, быстро доставлять материалы в редакцию, быстро уезжать снова на фронт». Были и более предметные, точнее, “жанровые” уроки. Ортенберг в очерке “Писатели из «Героической»” отмечал, что большая часть стихотворений Симонова для газеты (в частности, первое из них – “Презрение к смерти”, написанное им по возвращению со “смотрин”) были своего рода рассказами в стихах о настоящих подвигах красноармейцев. Подобные тексты, но в прозе, для рубрики “Герои Халхин-Гола” регулярно писал Ставский, один из первооткрывателей жанра портретных очерков в советской военной журналистике.
Владимир Петрович погиб 14 ноября 1943 года в бою под Невелем, 43 лет от роду, намереваясь, как собкор «Правды», осмотреть подбитые немецкие танки. И Симонов… на самом деле сделал довольно мало, чтобы сохранить память о человеке, который стал его первым наставником в военной журналистике. Почему? Дело в неоднозначном отношении Константина Михайловича к Ставскому. Который за пределами походной юрты-редакции вообще-то был настоящим советским генералом от литературы: генеральный секретарь Союза писателей СССР (1936-1941), главный редактор журнала «Новый мир» (1937-1941). И в этом качестве сыграл зловещую роль в судьбе Мандельштама и чуть не сыграл – в судьбе Шолохова: его доносу на первого был дан полный ход, второй – оставлен без внимания.
Вот и в памяти Симонова уживались два образа одного человека: «по-отечески добрый» старший товарищ, которому Симонов был благодарен за науку и заботу, на войне и «человек грубый и самодовольный, с напыщенной прямотой и нетерпимостью говоривший о других людях» в мирное время. Автор этого очерка не берётся судить о личности Ставского и высказывать предположения, какой из двух образов был ближе к реальности, но считает необходимым упомянуть о том, что Константин Михайлович в очерках и письмах неоднократно возвращался к истории своего «дядьки» и всякий раз вспоминал о нём не только плохое, но и хорошее. Он умел быть благодарным.
