Михаил Визель, писатель, шеф-редактор портала «Год Литературы»:
«Марку Алданову не повезло родиться с темпераментом и вкусом классического исторического романиста в эпоху, предельно далёкую от классицизма, в эпоху модернизма. Времена возвращаются; уверен, что вернётся и Марк Алданов. Современным читателям так же могут быть интересны Наполеон и Желябов, как и 100 лет назад. А пожалуй, и больше. А ещё больше они истосковались по большому ровному нарративу в эпоху клипового мышления».
Михаил Гундарин, литературный критик, кандидат философских наук:
«Первое, что приходит в голову, когда вспоминаешь об Алданове – это многочисленные свидетельства его безупречной человеческой порядочности. Он сделал много хорошего, помог многим в те страшные годы войн и бедствий. Но то, что хорошо в человеке, не всегда хорошо в писателе. На мой вкус, проза его слишком сосредоточена на том, чтобы быть “порядочной”, правильной. То есть прозой девятнадцатого, не двадцатого века. Мне внушают большое уважение глубокие и остроумные замыслы многих его вещей – например, романа “Истоки”. Исполнение, увы, получается не таким впечатляющим именно в силу правильности и предсказуемости письма».
Марина Кудимова, поэт, историк литературы:
«Марк Алданов – совершенно не мой писатель. Его письмо для меня слишком сдержанно и аккуратно, слишком “библиотечно”. Бунин, которому Алданов и во французский период, и позже, переселившись в Америку, много помогал, назвал Алданова “последним джентльменом русской эмиграции”. Заметим: “джентльменом”, а не “писателем”. Алданов руководил “штабом” по проводке к торжествам в Стокгольме “матерого волка контрреволюции”, как аттестовала Бунина “Литературная газета” после нобелевского триумфа. Успех Бунина свидетельствует о немалом влиянии Алданова в евро-американских интеллектуальных кругах. Бунин ответил 9-кратным номинированием благодетеля. А всего Алданов выдвигался на “динамитную” премию 13 раз. Это абсолютный рекорд для русских писателей! Но писательского успеха и признания у “последнего джентльмена” не было ни в России, ни на Западе. Эксперт Нобелевского комитета Антон Карлгрен, болевший за Горького, неизменно подчеркивал периферийное значение Алданова для эмигрантской среды.
Наверное, все будут ссылаться на роман “Самоубийство”. Но я считаю лучшей книгой непрерывно пишущего Алданова “Повесть о смерти”».
Сергей Носов, прозаик, поэт, драматург:
«Случай – предмет авторского внимания Алданова. Случай – не обязательно поворот сюжета, иногда его отсутствие. Что Алданов не получил Нобелевскую – во многом дело случая. Соответственно наше относительное невнимание к Алданову (включая относительное невнимание кинематографа, для которого Алданов – сюжетный рог изобилия) тоже дело случая… Вспоминаю, как в предперестроечный промежуток один из преподавателей Литинститута “в самых общих чертах” аттестовал нам неизвестного Алданова как “тамошнего Пикуля”. Что-то вроде “Пикуль, которого ценил Набоков”. Оказалось, всё, конечно, сложнее. И парадоксальнее».
Михаил Попов, прозаик, поэт, публицист:
«Марк Алданов владел моими читательскими мечтами где-то в начале перестройки. Я прочитал почти всё, что было издано тогда. Вне конкуренции ранние романы: “Девятое термидора”, “Чертов мост”, “Заговор” и последний – “Самоубийство”. Помнится, “Девятое термидора” печаталось тогда в “Сельской молодёжи”, стройностью текста разительно отличаясь от окружающих материалов. Выбор на главную роль заурядного Иванчука казался огромной писательской хитростью. Уважаю автора до сих пор».
Лев Рыжков, писатель, сценарист, литературный критик:
«Марк Алданов – фигура неоднозначная. Если мерить его творчество, в принципе всё уместившееся в шеститомник 1989 года, лекалами большой литературы, то мы увидим писателя, скорее, заурядного. Да, есть уверенная рука повествователя, но тропами она ходила проторёнными, своих путей не искала, скорее, прощупывала Нобелевскую конъюнктуру. Не то чтобы Алданова нельзя сравнивать с Буниным, но Иван Алексеевич мог сорваться, поплыть по течению текста, дать валам вдохновения закружить себя и читателя в эмоциональном шторме. А Алданов был здрав и рассудителен.
Но, по счастью, не всегда. Я знаю как минимум один текст Алданова, пропитанный эмоциями, яростью, ненавистью, в чём-то даже любовью – и всё это кристальнейшего качества. Называется текст “Убийство Урицкого”. Это – реальный эмоциональный шторм. Тем более, что убийца Урицкого – поэт и друг Есенина Леонид Каннегисер приходился Алданову дальним родственником. И эта боль была настоящая, она выплеснулась, ошпарила читателей.
Вообще, если подумать, “Убийство…” – лучшее произведение Алданова. Оно соединило увлекательность мужского гангстерского романа с совершенно женской чувственностью с переходом в очень качественный слезовышибающий катарсис. В конце 80-х это был очень известный текст. Думаю, многие пишущие сейчас дамы его читали. Например, не будет натяжкой сопоставить “Убийство Урицкого” с текстом сопоставимого объёма “Посмотри на него” Анны Старобинец и увидеть, откуда, собственно, растут ноги. Впрочем, следы Алданова можно увидеть и в романах Александра Солженицына.
В прочих текстах Алданов таких вершин не достигал, но тем не менее представлял собой феномен. В изгнании, на чужбине Алданов сумел стать процветающим, успешным писателем, живущим на собственные доходы. Сделал, по сути, невозможное. Сравнить можно с Набоковым, но тот перешёл в какой-то момент на английский язык, а Алданов остался верен русскому языку, хотя особенно его ничем не украсил».
Елена Сафронова, литературный критик:
«По образованию я историк-архивист, и теперь, в амплуа литературного критика, называю себя “историк в анамнезе”, и в этой шутке есть доля правды. Мне импонируют писатели исторической прозы, я считаю жанр исторического романа одним из самых важных в пространстве литературы, ибо нет ничего серьёзнее для человечества, чем знать собственное прошлое, чтобы по нему прогнозировать будущее. В тетралогии “Мыслитель” (“Девятое термидора”, “Чёртов мост”, “Заговор” и “Святая Елена, маленький остров”) Марк Алданов описал не только Французскую революцию и становление и крах наполеоновской империи – он описал алгоритм всех революций в принципе. Хотя и утверждал, что “не несёт ответственности за повторения и длинноты истории”».
Гаянэ Степанян, писатель, литературовед, член гильдии лингвистов-экспертов ГЛЭДИС:
«У меня две любимые вещи у Алданова: роман “Святая Елена, маленький остров” и философский трактат “Ульмская ночь: Философия случая”. Его историософию часто читают как оппозицию толстовской: Толстой, дескать, утверждает исторический детерминизм, а Алданов выдвигает на первый план “Его величество Случай”. Мне это не кажется справедливым. Толстой тоже размышлял о роли случая, а Алданов, горячо почитавший Толстого, развивает его мысль и актуализирует важнейшее следствие: отказ признать историческую предопределённость влечёт необходимость нравственного выбора для каждого участника истории – то есть для каждого из нас. Такой поворот снимает противное Толстому разделение людей на исторических и неисторических и обязывает каждого на своём месте и в своё время брать на себя полноту ответственности, осуществляя свободу воли. Вот за это я очень люблю Алданова и очень жалею, что, несмотря на ходатайства Бунина, Нобелевскую премию ему так и не присудили (я об этом думала, работая над книгой про русских писателей-нобелиатов). Формулировка могла бы быть в духе: “За освобождение от исторической предопределённости”».
Денис Краснов, автор книги «От Алданова до Яновского. Двенадцать литературных портретов русского зарубежья»:
«Известно, что Алданов тяготился профессией литератора и своей лучшей книгой считал научный труд по лучевой химии. Он мог бы стать большим учёным, но стал выдающимся историческим романистом – пожалуй, более авторитетным, чем, например, его старший современник Мережковский. С Мережковским, к слову, Алданова роднит не только многолетний, так и не увенчавшийся успехом забег на нобелевских ристалищах, но и кажущаяся “прохладность” письма, при которой автор, застегнувшись на все пуговицы, словно бы отказывается предъявить читателю свои истинные намерения. Но это, пожалуй, только внешняя оболочка, за которой всё же можно рассмотреть и занимательность, и проницательность, и тонкий алдановский юмор. И даже если его проза далеко не всегда подпадает под критерий “точности и краткости”, то другому пушкинскому требованию – наличию “мыслей и мыслей” – соответствует в высшей степени».