Текст: ГодЛитературы.РФ
В «Редакции Елены Шубиной» вышла первая полная биография Юрия Казакова, классика, чьим прозрачным и музыкальным рассказам, кажется, тесно в нынешней читательской памяти.
Противоречивую судьбу этого «дитя Арбата с избяной душой» Сергей Шаргунов в долгожданной книге «Зачем я здесь. Юрий Казаков: Недописанная жизнь» складывает в цельный портрет: звезда шестидесятников и почвенник, европеец с джазовыми ритмами в прозе и певец простонародья, отвергнутый и Твардовским, и Катаевым, но вписанный в круг Трифонова, Окуджавы, Астафьева и Ерофеева.
Это книга о творчестве, о Литинституте, Союзе писателей и мужской дружбе, о любви к трем женщинам, романы с которыми разделяют жизнь Юрия Казакова на три больших периода, — и о любви к одной, главной, которая была рядом с ним с первого до последнего его дня.
Безусловно, об этом труде Сергея Шаргунова еще будет многое написано и сказано. А пока предлагаем прочитать фрагмент.
Сергей Шаргунов. «Зачем я здесь. Юрий Казаков: Недописанная жизнь». — М. : АСТ, 2026. — (Редакция Елены Шубиной. Серия «Великие шестидесятники»). — 704 с.
СМЕРТЕЛЬНЫЕ МОМЕНТЫ
В Москве с появлением ребёнка стало тесно, Казаков жил на кухне, злился, что не поработать. Ранней весной 1968 года поселился в Переделкине, где писал “Северный дневник”. Его соседкой по коттеджу стала Белла Ахмадулина, ещё не получившая здесь дачу.
Казаков рассказывал, что к поэтессе приехали телевизионщики, а она, следуя горячему порыву, стала раздаривать им свой гардероб. Он решительно остановил её, “чуть не отвалтузив”1.
— Они готовы были всё это взять! — негодовал он. — А в чём бы она ходила?!
Судя по всему, речь о кинооператоре, сотруднице волгоградской телестудии Генриетте Перьян, приехавшей вместе со студенткой-помощницей. Это Перьян (оставившая фотографии стольких — от Гагарина до Высоцкого) сделала тогда в Переделкине снимок поэтессы и прозаика: сосны, солнце, горы снега, собака у их ног, позади деревянный коттедж.
В разговоре со мной она вспомнила, что Ахмадулина пыталась отдать ей или же её спутнице красивый свитер, привезённый Евтушенко, но этому грубо воспрепятствовал Казаков. Юрий и Белла, уже навеселе, предлагали выпить с ними коньяку и беспокоились по поводу происшествия, виновниками которого стали. У Казакова было с собой ружьё, из которого под его чутким присмотром выстрелила Ахмадулина. Грохот вызвал переполох. В Переделкине жили непростые писатели, столпы советской системы — как можно стрелять в таком месте?
О том заснеженном Переделкине Ахмадулина напишет стихи, Казаков будет читать их с умилением.
Они уйдут в один день с разницей в двадцать восемь лет.
17 апреля 1968 года он наконец-то купил дом.
В Подмосковье, по хорошо знакомому северному направлению, в посёлке академиков Абрамцево, созданном в сороковые годы по личному распоряжению Сталина и расположенном неподалёку от усадьбы Аксакова. Дома были уютные, усадебного типа, полученные из Финляндии по репарации. Дом № 43 принадлежал работнику атомной промышленности. Огромный участок с лесом, покрывавшим основную его часть: ели, сосны, берёзы, осины, дубы, орешник, кустарники… Пришлось выложиться — Казаков называл сумму в 15 тысяч. При этом средняя зарплата в 1968 году составляла чуть больше 110 рублей.
Ему нравилось, как звучит фраза, которая казалась наставлением из какой-то древней книги: “Выбери себе место на земле”.
В молодые годы он уже приезжал сюда, бродил в зарослях, поклонился Аксакову… Здесь гостили Гоголь и Поленов. Казаков рассказывал, что в приобретении дома именно в этом посёлке ему поспособствовал Константин Федин, не только писательский босс, но и академик АН СССР.
За год до этого американский славист Карл Д. Крамер посвятил Казакову статью под названием “The Pleasures of Isolation”. “Прелести уединения”, — переведём так, но можно и жёстче: “Удовольствия изоляции”1.
“Ни один советский писатель последних лет, — утверждал профессор, — не сосредоточил свои творческие усилия на одной центральной теме так, как это сделал Юрий Казаков; нет ни одного его рассказа, в котором не был бы изображён персонаж, отчуждённый от нормального течения жизни вокруг, от обычного социального взаимодействия”.
Интересное наблюдение — и жуткое. По мнению американца, тоска Казакова по лесному укрывищу могла означать тягу к смерти.
И правда, он словно погрёб себя заживо в лесной теми. Он впоследствии жаловался на эту сумрачность природного склепа. А ведь недавно всё было иначе: светлый сквозной простор Оки — Таруса, Поленово, Марфино…
Лихоносов печалился: учитель приковал себя к дачной скале.
Уединение было давно желанным. Казалось, закроешься среди природы — по-аксаковски откроется второе дыхание литературы.
Продуктов в магазинах на станции и рядом с усадьбой не хватало. Правда, возле музея стояло стеклянное, переливавшееся гранями кафе.
Одними из первых гостей его дачи, причём незваными, стали некие Лёша и Руслан, которых Чиф пропустил, не залаяв. Энтузиасты парусного спорта, зная книги Казакова, позвали его с собой по рекам и озёрам до Архангельска. И он ухватился за это! Надо себя растормошить, а лето для того и дано, да и названия по берегам какие — Никола Мокрый, Пёсья Деньга, Ноземские Исады — и так заманчиво пойти под парусами.
В конце июня ранним утром отчалили на моторно-парусной шлюпке “Вега” от Химок командой из десяти мужчин. Все называли его Казак.
Происходившее он записал троекратно: в вахтенном журнале, который выдал ему командир, в письмах родным и в рассказе.
В Калязине ночевали на сене. В Угличе причалили к месту гибели царевича Димитрия, под церковью “на крови”. “Пока всё у нас благополучно”, — сообщал он домой, будто нажимая на это “пока”. Укромный Мышкин на Волге. “Всё поломано”, — огорчался, наблюдая береговые развалины храмов и опытным путём находя свежесть и правду жизни в “надоевших штампах”: главной русской рекой можно идти неделями, и на такой большой воде “вдруг с щемящей гордостью осознаёшь себя сыном страны великой и действительно знаешь уже сам, что Волга — и матушка, и могучая!”
Рыбинское море. Блуждания, барахлящий мотор, поворот не туда, буксир, дотащивший до старого города Пошехонья… Казаков помнил с детства слово “пошехонцы” и думал, что это кто-то вроде странников. Оказалось, прежде всего это обитатели местности возле реки Шексны. Ему хотелось остаться, пожить, послушать о прежней жизни, но надо было вперёд, вперёд… Что он услышал от здешних людей, так это рассказы о гибели в этих краях яхты, которую даже с вертолётом не нашли, и об опасности затопленных жилищ: можно врезаться в какую-нибудь трубу подводной избы.
Рукотворное море впечатляло и угнетало — проект начала тридцатых — конца сороковых, когда под толщами воды были похоронены луга, леса, жилища, кладбища, целый монастырь. Посреди этого водохранилища приткнулись к безымянному песчаному островку, и ночью от горящих кореньев тянуло дымом, который “возвышенно пах ладаном”.
Казаков с удовольствием разжигал костёр и делал всё как все: в воде толкал судно, отправлялся за съестным на стоянках, дежурил на вахте. Особенно он любил привалы с выпивкой и байками. Рассказывал чтонибудь сам с восклицательным знаком в конце сюжета. Вспоминают: кашу с тушёнкой он ел сосредоточенно, чуть отвернувшись от всех, и переживал, что ему может не хватить; а на проплывавший за бортом мир, повернув голову из укромного места, мог неотрывно и отрешённо смотреть до бесконечности.
Однажды погода испортилась, ближе к вечеру усилился ветер, поднялись здоровенные волны. На носу зажгли лампочку ходового огня, чьё жёлтое пятнышко показалось ему свечой Николаю Угоднику.
Шлюпка скрипела и трещала, пришлось спускать парус.
— Ста-а-аксель! — летел испуганный крик. — Выправляй! В нём всё спасе-е-ение!
“Спасение?” — встревожился Казаков. Корабельные заморские слова превратились для него в набор проклятий… Рубить фок! Травить шкоты!
Они пытались поставить шлюпку против ветра, но не успевали и не справлялись, ветер сделался шквальным.
Убрав паруса, им как будто удалось замедлить движение, но тут они сбились с курса на чёрном пространстве среди красных огней, а навстречу приближалось нечто громадное, опознанное как затопленный храм.
И они с бешеным скрежетом налетели на мель. Повезло, что не мчали под парусами.
Капитан принялся бахать из ракетницы в небо, напрасно подавая сигналы бедствия. Все попрыгали в бурлящую воду, и только Казаков замешкался. Оледеневший и промокший, он чувствовал себя в аду: по лицу лупило полотнище, под грохот ракет орали чайки, мигал красный свет буя, шлюпку тащило в сторону церкви, засасывало в арочный проём на месте алтаря… “Это как месть оскорблённой, попранной святыни (церковь!)”, — запишет он в общий журнал.
С трудом отошли от мели и после мучительных часов налегания на вёсла выгребли к замеченному вдали, стоявшему на якоре танкеру, пережидавшему шторм.
Изумлённый экипаж поднял их в тёплые каюты.
Анатолий Друзенко, молодой известинец, ходивший с Казаковым на “Веге”, вспоминал: “Нас вообще могло не быть на этом озере, да что там на озере — на земле могло не стать”.
И говорили бы: Юрий Казаков, погиб в сорок. Любил путешествовать, утонул. Меньше чем за месяц до сорока одного.
“Тьма!” — записал он в дневнике в ночь на 14 июля, излагая пережитое и не зная, что именно в этот день умрёт Паустовский.
На стоянке командир послал двоих с брезентовым мешком купить нехитрый провиант: соль, сахар, хлеб, чай. Они нашли магазин, отоварились. Рядом стояла похожая на веранду будка, в которой Друзенко купил “Известия”. Присели, и он стал по привычке смотреть последнюю спортивную полосу. Казаков скосил глаза и вдруг с силой дёрнул газету на себя. Побледнев, он что-то читал в углу страницы, вскочил и ушёл с газетой, нелепо повисшей в руке. Его ждали весь день. Он пришёл за полночь и, ни слова не говоря, полез в спальный мешок.
Смерть не требовала объяснений.
А ведь их переписка прервалась в последние годы, как будто Паустовский охладел к Казакову, да и тот бросил в интервью газетчикам: “Ничего общего у меня с Паустовским нет, и я не был его учеником”. Звучало как отречение, но он просто предпочитал рубленые фразы и имел в виду разницу писательских почерков. И всё же перед уходом Константина Георгиевича, после нескольких инфарктов, Казаков навестил его в квартире на Котельнической.
В письме осенью 1966-го Паустовский обращался к нему уже не как покровитель, а за поддержкой — прочитать абсурдистский роман умершего Всеволода Иванова “Кремль” и дать отзыв в “Советский писатель” для публикации его книгой; тогда с изданием ничего не вышло, и не факт, что Казаков, недолюбливавший литературное экспериментаторство, выполнил просьбу. Вдобавок Паустовский просил связаться непосредственно с директором издательства Николаем Лесючевским, сочинявшим по запросу НКВД обвинения против писателей в тридцатые годы1, — писать ему могло быть Казакову просто неприятно. Впрочем, поскольку роман пытался напечатать Шухов в “Просторе”, есть вероятность, что Казаков приложил к этому руку.
В главном то письмо Паустовского он воспринял как последнее благословение: “Юра, дорогой… Пишите… Поклонитесь от меня тарусянам и Тарусе, Ладыжину, тому месту, где происходила «Осень в дубовых лесах». Всегда любящий Вас…”
Прощание с Константином Георгиевичем 17 июля в ЦДЛ, а потом на кладбище в Тарусе прошло без Казакова. Многие воспринимали эти похороны как проводы эпохи. Когда гроб опустили в землю, загрохотал гром и хлынул дождь. “С этой самой ночи, — определял вечный путешественник, — переломилась погода по всей России, пошли холода, дожди нас залили окончательно”.
Основное впечатление, которое вынес Казаков из речного похода, — “чуть не потонул”. Он даже запутался, в какой ситуации смерть была наиболее близка.
— Смертельный момент! — повторяла на разные голоса команда. — Это было смертельно…
Выяснилось, они говорили не про мель, разумеется опасную, а про дикий натиск шторма и волн, с которым еле справились.
Теперь Казаков представлял разные варианты крушений и утоплений. Неслучайно публикации “Ночь на «Веге»” в журнале “Вокруг света”2 сопутствовал драматический эпиграф из Карамзина: “Друзья мои! Чтобы живо чувствовать всю дерзость человеческого духа, надобно быть на открытом море, где одна тонкая дощечка, как говорит Виланд3, отделяет нас от влажной смерти”. Это из “Острова Борнгольма”, быть может, самой фаталистичной карамзинской вещи.
Шли дальше на север под зарядившими дождями, сквозь пронизывающий холод, с неисправными моторами, останавливаясь на просушку в деревнях. Он с умилением и трепетом заходил в избы, нюхал печь и хлев, и казалось, что эти запахи были ещё при Иване Калите. Когда прояснялось, успевал наведаться в лес по грибы и землянику.
В одной вологодской деревне услышал от старика, вышедшего из бани в чистой рубахе: “Вега! Плохая названия… Непонятно”, — мол, с таким именем и плавание никудышное. А между тем это вторая по яркости после Арктура звезда в Северном полушарии. Выслушав разъяснения Казакова: “Отец, мы как будто идём к этой звезде”, — старик закивал: “А… Понятно, понятно! Плохая названия, плохая…”
Пока светило солнце, Казаков успел обгореть, окреп, всё время гребя и возясь с парусами, заработал мозоль на заднице, похудел (после деревенской бани стал бриться и обнаружил, что шея утончилась). Он радовался, когда видел: народ прихорашивает дома, значит, здесь ещё хотят жить, — наслаждался запахом свежезасоленной рыбы, который считал “торжественным”, да и движением парусника, парившего, будто птица, и во все глаза глядел на ободранные храмы: так и тянуло на них креститься. Вглядываясь в Тотьму с реки Сухоны, скорбел об отсутствии крестов на множестве маковок, но любовался тем, как “в предвечернем свете все эти колоколенки горели, как свечечки, над серой массой деревянных домов”.
Иногда он тосковал о прошлом, собрал в память любви запоздалый букетик фиалок и одновременно патриархально заботился о родных: ставят ли самовар, не ругается ли отец, ездит ли за молоком или нашли молочницу, не мёрзнут ли, как там огород, сказал ли Алёша хоть слово, не пошёл ли, “хотя бы на помочах”, пишет ли Тамара диссертацию, просил съесть всю клубнику, обещал построить баню и вообще улучшить дом и уповал, что наконец-то обрёл лад: “Вы мне все снитесь… Хочется всех вас приласкать”.
Он мёрз, сидя под мокрым брезентом, но желал двигаться дальше, с заходом в Лузу, место отцовых трудов и своей юности — до Архангельска.
В Котласе они спорили до хрипоты, как поступить. Многие устали, Москва звала, а Казаков требовал продолжать движение по Северной Двине.
“Дураки, дураки! — с обидой записал он в вахтенный журнал, который забрал себе. — Все уехали в Москву, идиоты!”
Он был разочарован в команде и порывал с ней навсегда: “Не понимают, что жизнь как вздох, выдохнешь и помрёшь, думают, что в Москве хорошо, ах какие дураки! Как посмотришь, сколько жизней не сбывается из-за чепухи… Ну денег нет, ну отпуск кончится… и когда смотришь в бессмертное небо, думаешь: отпуск? деньги? К чёрту! С чем мы будем умирать!”
Команда после встречалась, выпивали, балагурили, всякий раз без Казака, хотя и говорили между собой: надо бы к нему выбраться.
Только в 1996 году шумной гурьбой добрались до Ваганьковского. Бродили в сумерках по аллеям, смахивали снег с надгробий, но его могилы так и не нашли.
“ПУСТЬ ТЕРПИТ”
Ты там скажи, — в августе 1968 года писал он Нурпеисову, — что не такой уж я вовсе запрещённый автор”.
Как это естественно для попавшего в опалу — нервозность, мнительность, желание преодолеть тёмные чары, заговорить реальность, пробить бреши в стенах, которыми обнесли.
Это было время ввода советских войск в Прагу, и надо ли удивляться, что обжёгшийся больше не высовывался?
Впрочем, в фантасмагории Аксёнова он перенесён в табор друзей-шестидесятников в Коктебель и яростно шепчет: “Мы полчища Гога и Магога!”1
Казаков напряжённо подсчитывал достижения вопреки своей табуированности. “Назло всем моим врагам вышел мой перевод”, — ликовал он в письме Горышину, но обманываться был рад — журнал “Дружба народов” напечатал “Мытарства” до появления письма в защиту Гинзбурга и Галанскова.
Чего действительно удалось добиться — недаром собрался жаловаться в “комитет по кьебёноматографии” — отвалили денег на Мосфильме: наконец-то была запущена съёмка фильма “Судьба артиста” (позже по настоянию киноначальства названного “Король манежа”), экранизация “Тэдди” (героя переименовали в Гошу). Казаков стал соавтором сценария вместе с Юрием Чулюкиным2, режиссёром картины, которого повстречал в разгульные дни в Одессе. К съёмкам привлекли дрессировщиков и кучу животных: медведей, медвежат, лосей, зайцев, волков и даже одну рысь.
То, чего не было в рассказе, — человек из оркестра, друг медведя, разыскивающий его в лесу, играя на саксофоне. Сюрреалистическое сочетание первобытной чащобы и джаза.
Многое из сценария не вошло в фильм, например алкотрюки циркача, который после трудового дня ловит “стакан в стакан и в стаканы бутылку”, или веселье в буфете на станции, где один из выпивох вдруг заметил медведя в окне: “Он ещё одну выпьет — тигру увидит…”
И конечно же, сценарий был перенасыщен узнаваемой прозой. Это и невыразимость природы (“Тихая осень… Бледный призрачный свет… Лёгкий парок от дыхания сносит ветерок”), и художественные образы (медведь застыл “горбатым стогом”), и то, что передавать средствами кинематографа до сих пор затруднительно: “Воздух свеж и чист”, “Запах овса становится сильнее”, “Опять маняще пахнет!” — и так далее…
На этот раз Казаков хотел убить своего медведя.
“— Ухи, ухи! Гляньте на ухи… Если прижаты, значит, живой…
Все глядят на уши Тедди. Уши распустились, глаза его полузакрыты, лоб наморщен, будто он глубоко задумался.
Сходятся к нему охотники, окружают, смеются, закуривают. И тихо возникает давешняя мелодия на саксофоне…”
Такой финал был отвергнут, режиссёр не стал превращать детско-юношеский фильм в трагедию.
А у Казакова завелись деньги. “И я снова жив и даже могу тебе сто грамм поставить, а не только чтоб у тебя просить”, — хорохорился он перед Горышиным.
Он попробовал заняться сценарием по роману Нурпеисова и одновременно просил помочь с авансом “Казахфильма” под сценарий по “Осени в дубовых лесах”. Вместо новых рассказов пытался выжать побольше из экранизации старых. А как быть? Жена, маленький ребёнок, обустройство дома…
Он как будто стремился разминуться с новым ненастьем, ведь “Осень” уже была переведена на киноязык именно в том, 1968-м, — но случился скандал, обернувшийся запретом.
Его ровесник, режиссёр Михаил Калик, снял фильм “Любить…”, который называют манифестом советского эротизма. Фильм состоял из четырёх историй. Одна из них — по мотивам “Осени”. Эпиграфом к каждой новелле стояла цитата из библейской “Песни песней”. Игровые части чередовались с документальными — размышлениями о любви случайных прохожих и молодого священника Александра Меня.
Калик успел отсидеть, в 1951-м был взят с приятелями-студентами по террористической статье, получил десятку, освободился после смерти Сталина, выпустил фильм по повести Балтера “До свидания, мальчики”.
Новелле по Казакову у Калика предшествовала такая ветхозаветная цитата: “Пусть придёт возлюбленный мой в сад свой и вкушает сладкие плоды его”.
В ролях были двое — Светлана Светличная и Лев Круглый, который выглядел хмуро и говорил странно, с нажимом на слова, будто слегка заикаясь. Режиссёр взял ту сюжетную линию рассказа, когда женщина не уехала на поезде, и вместе с мужчиной они искали пристанища. Всё как у Казакова, даже реплики воспроизводились дословно: под прекрасную музыку Микаэла Таривердиева герои колесили по Москве в поисках гостиницы со свободным номером, на ночном бульваре уходили от милицейского патруля, изгонялись дворничихой из подъезда, глупо и жалко ехали за город на такси…
В финале как бы живая камера выхватывала городские парочки, в печальной потерянности сидящие на лавочках, — так интимное поворачивалось бытовой гранью. “Негде любить, — комментировал проблему Калик. — Мы жались, как собаки”.
И сразу возникал метафизический уровень: отец Александр рассуждал об одиночестве людей и о том, что переживающий любовь “переживает Бога”.
Когда фильм был готов, Госкино предъявило множество претензий. Среди основных — всё, что касалось “Осени”: отношения между героями и сама атмосфера. Режиссёру пришлось идти на изменения, смягчить общую тональность, убрать фразы шофёра.
— Периферийная, что ли? — оценивающе смотрел тот на женщину и спрашивал её спутника: — Полчаса хватит?
Но без этого становилась непонятна враждебная насмешливость северной женщины:
— Тоже мне лес…
И всё равно, несмотря на компромиссы, принятые Каликом, фильм помимо его воли начали кромсать, выбросив одних прохожих и заменив другими, изъяв разговор в редакции “Литгазеты” с участием писателей. Убрали и священника. В 1968-м Меню было тридцать три — возраст Христа. Они ещё познакомятся с Казаковым.
Невиданное дело: режиссёр попытается судиться со студией, за это на него заведут уголовное дело, обвинив в частном показе фильмов, при обыске конфискуют авторский вариант, который полностью так и не удастся восстановить. А искажённый фильм всё равно выйдет, но совсем небольшим тиражом, почти не замеченный. В 1971-м Михаил Наумович эмигрирует в Израиль.
Может, потому Казаков и стал добиваться другой экранизации своего рассказа, что не хотел притягивать к себе ещё и проблемы фильма?
Он испытывал двойную нужду — в деньгах и выходе из-под прещений. Он требовал от Нурпеисова подстрочник третьей книги и понукал: “гони монету”, поскольку устроил во Франции перевод “Мытарств”. Он даже Шиму, жившему неподалёку от Абрамцева, предлагал написать пьесу для его жены актрисы Добронравовой.
Но как ему не терпелось отключиться от всех забот, от быта, от халтуры и взяться за новую прозу! Она уже промаслилась, сложилась, но всё равно нужно было особенное несуетное состояние, чтобы её записать, а оно всё не наступало, и это огорчало больше всего. “Давно сам не писал, даже страшно браться. Наверно, разучился к чертям…”
Летом 1968-го Казаков вместе с Георгием Семёновым, снявшим в Абрамцеве дачу, наведался к соседу, писателю Дмитрию Голубкову. Московский прозаик, поэт, художник, собиратель живописи, человек тонкой души, поселился здесь в начале шестидесятых и с восхищением писал об этих местах. Он переполнял свою литературу красками и страстью, словно куда-то торопился.
В 1962-м он уже видел Казакова во время обсуждения в Союзе писателей рассказа “Проклятый Север”. Казаков запомнился Голубкову крупным, неуклюжим телом, насмешливыми внимательными глазами, чем-то римским, что отмечали многие, и, кажется, особенно губами — “извилистые скульптурные губы”.
Теперь он нашёл Казакова приятным и простым. Тот сослался на разболевшийся зуб и попросил выпить. Хлебнув коньяку, быстро опьянел и пробубнил часа полтора себе под нос, пересказывая роман “В круге первом”, распространявшийся в самиздате и напечатанный на Западе. В главе “Улыбка Будды” излагалась история из сороковых — о несчастных зэках, которых вымыли, надушили, приодели и поместили в сказочно-курортную камеру с лампадой, иконами и даже маленькой статуей Будды — широкая веротерпимость… Весь этот театр был разыгран для жены американского президента, решившей посмотреть советскую тюрьму. И неважно, что на самом деле госпожа Рузвельт посетила СССР уже в хрущёвские годы и в тюрьмы не заглядывала, — Казакову понравилось, как гротескно, но точно передана показуха. На прощанье он воскликнул, обращаясь к обоим: “Читайте Солженицына!” “Казаков — «подписанец», — оценил Голубков диссидентский флёр гостя. — Жуткий фон в литературе: цензура, репрессии (издательские) против «подписанцев»…”
Юрий Павлович домучивал сценарий для Казахстана. “Я свою кровь вливаю в утомлённые жилы Востока… Надо своей кровью орошать пустыни…” — даже зубами скрипел и клялся, что добьёт трилогию и больше ни к каким переводам не притронется. Но зачем зарекаться? Евтушенко скосил на него однажды глаз: “А ты уверен, что он там четвёртую часть не пишет?”
Подозревая, что недополучил большие суммы за уже переведённые части эпопеи и коварные издатели над ним издеваются, Казаков грозился нагрянуть в Казахстан с собратом по переводческому несчастью Аксёновым. Его беспокоило, в каком положении книга рассказов, запланированная к выходу в Алма-Ате. Неужели так и рассыпана, как обглоданные кости по степи?
Осенью он был мрачен. Отец топил котёл. Тамара на месяц уехала с ребёнком в Минск к своим родителям. Радовал только Чиф, игравший с котёнком Васькой. Казаков прибил к дубу перед окном кормушку и принялся наблюдать. Он стал хроникёром птиц, записывал очерёдность их появления и манеры приёма пищи, какие зёрна и семена они предпочитают, и делал это с таким рвением, как будто решил переквалифицироваться в орнитологи. Синицы, лазоревки, московки, черноголовки, хохлатые синицы, поползни, дятлы, сойки, сороки — он различал их, сверяясь со специальным справочником.
Эти непрерывные прилёты и улёты казались ему безумными пулемётными трассерами.
Он и сам постреливал в форточку по тем, что покрупнее. Ощипывал и отдавал подраставшему котёнку, который носился с тушками, завывая.
Позже всех появились воробьи. По мотивам своих наблюдений он написал “Глупого Чика”1 — о воробье, которого спас из кошачьих когтей.
В саду и на тропах посёлка Казаков примечал заячьи следы. Обращаясь к Семёнову “ваше сиятельство”, он предлагал найти англо-русскую гончую и скинуться на щенка-кобелька. Так было бы здорово гнать зайцев по округе, достигая даже Переславля.
Готовь сад зимой. Он накатал просительное письмо в районную газету: пусть заранее в Загорске подыщут ему хорошего садовника. Обустраиваться, так всерьёз.
В своей усадебке, сидя в меховых чулках у холодного окна, он почитывал подшивку дореволюционного исторического журнала “Русская старина”, где наткнулся на всеподданнейшее письмо бедного дворянчика, который жаловался на нищету и обременённость семьёй. На сем прошении было всемилостивейше начертано: “Пусть терпит”. Теперь, когда станет особенно хреново, надо с горькой усмешкой повторять: “Пусть терпит”.
Его опять поманили в заграничную поездку, аж в Лондон. На целых полтора месяца и чуть ли не по приглашению королевы. “Завтра вот надо ехать в ЦК… (Только это между нами)”, — секретничал он с Семёновым. И что же? Был взвешен и найден неблагонадёжным. Евтушенко, которого тогда же не выпустили в Оксфорд, отправился прямиком в гнездо запретов, к председателю КГБ Андропову, пытаясь найти общий язык с “автором сонетов”. Не помогло.
Но всё же казаковским приятелям-шестидесятникам грех было жаловаться на отсутствие вояжей. Целых полгода в 1968-м Евтушенко провёл в путешествиях по Латинской Америке. В Мексике в его честь импровизировал Луи Армстронг. Из Чили в самолёте, полном шампанского, он перенёсся на остров Таити. В том же году успел посетить Испанию и Португалию. Вознесенский провёл весну 1968-го в США, встречался с Жаклин Кеннеди и братом её убитого мужа Робертом, которого убьют летом. Окуджава вскоре после Парижа отправился в ФРГ, а затем с Рождественским в Австралию. Последний ещё и полетел жюрить на Каннском фестивале. И даже Аксёнову разрешили в Лондон… Казаков, при всём признании его дара по обе стороны границы, остался отчего-то на обочине этого праздника жизни.
Может, всё дело в “негибкости”, в неумении дозированно фрондировать публично и улаживать проблемы кулуарно? Невозможно представить Казакова, выполняющего деликатные поручения, подыгрывающего и заигрывающего. Прям и упрям. Он многое перенял у лагерника Домбровского, которого вообще ни разу не выпустили за границу.
Другим итогом 1968 года стало укрупнение писателей, живущих далеко от столицы, кровно связанных с деревней. Книгой вышли “Плотницкие рассказы” Василия Белова. Книгой — “Деньги для Марии” Валентина Распутина. Книгой — первая часть “Последнего поклона” Виктора Астафьева. Вышел сборник прозы Василия Шукшина “Там, вдали”.