Текст: Максим Артемьев
В предыдущих публикациях я показал, что многие эпизоды в повести Н.В.Гоголя «Тарас Бульба», ее главный герой, как и сама проблематика произведения, взяты из сборника А.С.Пушкина «Песни западных славян», созданного на основе переводов из сборника «Гузла» П.Мериме.
Однако в сборнике «Миргород» (1835), в котором был увидел свет «Тарас Бульба», была опубликована и другая повесть – «Вий». Представляется, что и она была написана не без воздействия «Песен западных славян».
Сборник Пушкина содержит два основных повествовательных пласта - исторически-легендарный и сказочный (истории «о необыкновенном», в основном отражающих народные поверья о вампирах, оборотнях и т.д.). «Тарас Бульба» отталкивался от первого пласта «Песен». В его основе жизнь вольных казаков, подобная жизни свободных людей из числа южных славян – гайдуков, черногорцев, борющихся с иноверцами.
Но если «Тарас Бульба» был «историческим» откликом на «Песни западных славян», то «Вий» предстает как отклик на их сказочную, волшебную составляющую, также неотъемлемую часть любого фольклора, в данном случае – славянского.
Разумеется, корни «Вия» кроются глубже в творчестве Гоголя, ведь самый первый его сборник – «Вечера на хуторе близ Диканьки» не имел никакого отношения к «Песням западных славян», тогда еще не написанных, и был целиком построен как собрание фантастических рассказов. Однако возвращение писателя к волшебному сюжету в сборнике «Миргород» показательно. Возможно предположить, что новое обращение к теме мистики, вампиризма и т.д., было, в том числе, обусловлено чтением соответствующих песен из сборника переводов Пушкина. В нем к «сказочным» песням можно отнести «Видение короля», «Янко Марнавич», «Феодор и Елена», «Марко Якубович».
Важно примечание, которое сделал сам Гоголь к своей повести:
- «Вий — есть колоссальное создание простонародного воображения. Таким именем называется у малороссиян начальник гномов, у которого веки на глазах идут до самой земли. Вся эта повесть есть народное предание. Я не хотел ни в чем изменить его и рассказываю почти в такой же простоте, как слышал».
В этих словах читается подражание Просперу Мериме – тому, как тот рассказывает о записи песен «Гузлы» Пушкин излагал это так:
- «Неизвестный издатель говорил в своем предисловии, что, собирая некогда безыскусственные песни полудикого племени, он не думал их обнародовать, но что потом, заметив распространяющийся вкус к произведениям иностранным, особенно к тем, которые в своих формах удаляются от классических образцов, вспомнил он о собрании своем и, по совету друзей, перевел некоторые из сих поэм, и проч».
Гоголь, когда знакомился с «Песнями западных славян» со слов Пушкина еще до их публикации, уже знал, что переводчик сомневается в подлинности «Гузлы»: «Мне очень хотелось знать, на чем основано изобретение странных сих песен».
Таким образом, Гоголь, упирая на «истинность» преданий о Вие, как бы принимал правила игры, делая подобное вступление необходимой частью литературного политеса вслед за Мериме. Причем последний для «подтверждения» подлинности вводит еще и рассказ о своем знакомстве с Иакинфом Маглановичем.
Как Мериме создает мир преданий и песен южных славян, так и Гоголь уверенно наделяет малороссиян мифическим существом. В этом отличие «Вия» от «Вечеров на хуторе близ Диканьки». В последних Гоголь обыгрывает стандартных персонажей украинского фольклора, в первом он их порождает.
В этом тоже просматривается самоирония, здравый и трезвый взгляд наблюдателя – образованного европейца, со стороны. Как Мериме смотрел снисходительно на своих героев – балканских славян, одновременно ими любуясь и посмеиваясь - и над ними, и над доверчивым европейским читателем, и высмеивая привычные клише путевых очерков, так и Гоголь в «Вие» словно предлагает читателю не принимать всерьез своего рассказа.
Повесть начинается и заканчивается нарочито сниженными зарисовками бурсаков, которые как бы перечеркивают сказанное писателем по части ужасов. Например, после сожаления о судьбе Хомы Брута: «Знатный был человек! А пропал ни за что», следует: «Причем не позабыл, по прежней привычке своей, утащить старую подошву от сапога, валявшуюся на лавке», - что напоминает деталь из описания Маглановича: «...но в то же время я заметил исчезновение пары английских пистолетов, которые, до его поспешного ухода, висели у меня в комнате».
«Вий», в отличие от «Вечеров», навеян книжной европейской традицией. Его главные герои - богослов Халява, философ Хома Брут и ритор Тиберий Горобець принадлежат миру западной культуры, обучение в их академии проходило на латыни, отзвуки чего имеются в тексте («Послушай, domine Хома! — сказал ректор»). Да и сами их имена - Брут, Тиберий об этом недвусмысленно свидетельствуют. Я уже отмечал, что в «Вие», как и в «Тарасе Бульбе», главные герои – бурсаки (дети Тараса и троица Халява, Брут, Горобець). Думается, это не случайно – одновременная работа над этими двумя повестями, при едином источнике вдохновения - «Песнях западных славян», могло обусловить это.
Заброшенная и заросшая лесом церковь в «Вие» - реминисценция из европейской литературы, например, из сказок Шарля Перро («Спящая красавица»). Вампирический рассказ о преображении старухи-ведьмы в прекрасную девушку и роковой посмертной любви напоминает о «Коринфской невесте» И.В.Гете. Упоминаемые «гномы» вообще не имеют отношения к украинскому фольклору, а сугубо западноевропейские персонажи. Малороссийские бурсаки у Гоголя, подобны немецким студентам, которые отличались вовсе не смирным нравом, напротив, любили выпить и закусить, и в пьяном виде шумно повеселиться – вспомним сцену в кабачке Ауэрбаха у Гете в «Фаусте».
Разумеется, «Вий» не сводится к подражанию «Песням западных славян». Собственно влияние проявляется фрагментарно. Вот точки пересечения двух произведений.
Сюжет песни «Марко Якубович» - некий монах («калуер») трое суток подряд творит молитвы над больным ребенком, укушенным вурдалаком. Три ночи читает молитвы и Хома Брут. В «Вие» также есть ребенок, укушенный ведьмой – «Она схватила дитя, прокусила ему горло и начала пить из него кровь». И все три вечера в дом входит различная нечистая сила, которую монах изгоняет силой молитвы. Причем в «Песнях» с каждым разом сила нечистого идет на убыль, он из великана превращается в карлика, а в «Вие» она с каждым разом нарастает. В начале же песни предстает картина трансформации и оживления трупа - сходство с гоголевским «Вием», где панночка встает из гроба, налицо. А из песни «Видение короля» могла быть взята сцена кошмарных видений в церкви, которые исчезают при произнесении святого слова.
Общим является образ бешенного бега: «схватил обеими руками себя за колени, желая удержать ноги; но они, к величайшему изумлению его, подымались против воли и производили скачки быстрее черкесского бегуна», «Старуха мелким, дробным шагом побежала так быстро, что всадник едва мог переводить дух свой» («Вий»). «Из могилы в лес бегом пустился. Он бежал быстрее, чем лошадь», «И затрясся вурдалак проклятый, В двери бросился и бежать пустился, Будто волк, охотником гонимый». («Марко Якубович»).
И в «Песнях» и в «Вие» имеется связь между вытьем собаки и открытием двери нечистой силой – «Вдруг собака громко завыла, Отворилась дверь сама собою, И вошел великан» («Песни»), «за дверью скребется собака и воет так, хоть из хаты беги... вышла отворить дверь. Не успела она немного отворить, как собака кинулась промеж ног ее и прямо к детской люльке. Шепчиха видит, что это уже не собака, а панночка».
Надо заметить, что поскольку Гоголь знакомился с содержанием «Песен западных славян» еще до их публикации, то, Пушкин, видимо в ходе своих разговоров с писателем, знакомил его и с теми частями «Гузлы», которые он не переводил. И они тоже наложили свой серьезный отпечаток на «Вия».
В непереведенных примечаниях к песне «Марко Якубович» (у Мериме «Константин Якубович» - Constantin Yacoubovich), Мериме пишет:
- «В семьях морлаков муж спит на кровати, если она имеется в доме, а жена — на полу. Это одно из многих доказательств презрения, с которым относятся к женщинам в этой стране».
В «Вие»:
- «Шептун с жинкою, окончивши вечерю, легли спать, а так как время было хорошее, то Шепчиха легла на дворе, а Шептун в хате на лавке; или нет: Шепчиха в хате на лавке, а Шептун на дворе…
- — И не на лавке, а на полу легла Шепчиха, — подхватила баба, стоя у порога и подперши рукою щеку.
- Дорош поглядел на нее, потом поглядел вниз, потом опять на нее и, немного помолчав, сказал:
- — Когда скину с тебя при всех исподницу, то нехорошо будет.
- Это предостережение имело свое действие. Старуха замолчала и уже ни разу не перебила речи».
Как видим, тут налицо перекличка, почти дословная – и бытовые подробности сна, и презрение к «бабе».
Песни «Гузлы» разбивает прозаический очерк под названием «О вампиризме». Его сюжет сводится к наблюдениям автора за проявлениями вампиризма в иллирийской деревне. Он останавливается у некоего богатого местного жителя. Его шестнадцатилетнюю дочь-красавицу укусил вурдалак. Тогда повествователь, - поскольку она «боялась наступления ночи и всегда хотела, чтобы кто-то присматривал за ней...», - предложил свои услуги в качестве сиделки:
- «Я никогда не забуду ночи, проведенные с этой несчастной девушкой. Скрип половиц, свист ветра, малейший шум заставляли ее вздрагивать. Когда она засыпала, ей снились ужасные видения, и часто она просыпалась от испуга, крича... кумушки в деревне довели ее до полного безумия, рассказывая ей страшные истории. Часто, чувствуя, что ее веки закрываются, она говорила мне: «Не засыпай, умоляю тебя. Держи в одной руке четки, а в другой - амулет; внимательно бди надо мной». В другой раз она засыпала, держа меня за руку обеими руками, и держала так крепко, что отпечатки ее пальцев оставались видимыми еще долгое время».
Как видим, ситуация, вполне переходящая в описанную у Гоголя, – панночка, дочь богатого сотника, умирает в результате загадочного несчастного случая, а Хома Брут три ночи бдит возле нее.
«Вий» - сложное и многозначное произведение. Творческая фантазия писателя в нем поистине неистощима. Однако наличие «Песен западных славян», среди прочих источников для вдохновения, явно. Гоголь смело переосмысливал прочитанное и услышанное, переставлял персонажей, менял ситуации, домысливал, фантазировал. И многое им усвоенное, впоследствии всплывало в самом неожиданном виде.