Текст: ГодЛитературы.РФ
Роман «Земля» (фр. La Terre) основоположника натурализма Эмиля Золя Лев Толстой приговорил одной фразой: «У Золя едят гуся на 20 страницах, это слишком долго». Более того, Толстой говорит, что Золя «усыпляет», советует не менять свою жизнь, а «усиливать деятельность в нужном направлении». Обидно! Но что, если Эмиль Золя на самом деле Лев Толстой?
Именно такая гипотеза составляет основу сюжета нового романа Татьяны Дыбовской «Проект “Борода”», который выходит в издательстве «Альпина.Проза» 25 июня. Его действие происходит в двух временных пластах, в последней трети XIX века и современной Москве.
В романе раскрывается дерзкая литературная мистификация. Оказывается, что Эмиль Золя — плод коллективного замысла. Все, что вышло из‑под «его» пера до «Западни», на самом деле создано четверкой заговорщиков: Тургеневым, Флобером, Доде и Гонкуром‑старшим. Свои тайные собрания они называли «обедами пяти», хотя за столом всегда сидело лишь четверо. Пятый — тот самый придуманный Золя. А в 1878 году эстафету принял Толстой, именно он стал новым воплощением Эмиля Золя.
Спустя десятилетия команда энтузиастов в современной Москве пытается пробиться сквозь слои обмана, восстановить стертую историю и найти неопровержимые доказательства этой грандиозной литературной интриги.
С разрешения издательства «Альпина.Проза» и Яндекс Книг публикуем фрагмент.
Проект «Борода »: [роман] / Татьяна Дыбовская. — М. : Альпина нон-фикшн, 2026. — 472 с.
1883-1885, Медан — Беноде — Анзен
— Отчего мы никуда не выезжаем? — ныла Александрин. — Ты обеспечен, знаменит, а мы сидим в четырех стенах.
— Довольно и сюда приезжает посетителей, — отмахивался Лев Николаевич.
— Твои посетители — писатели-неумехи, — продолжала она атаку. — Право же, Эмиль, я уже не могу находиться в Медане. Каждый день одни и те же стены, слуги, чашки, один и тот же вид из окна… Я с ума тут схожу!
— А в Париже я схожу с ума.
— Не хочешь в Париж — едем на юг, к морю, — моментально нашлась она. — В Беноде, это очень респектабельное место. И поскорее, пока у моря самая лучшая погода.
Если Александрин желала посетить респектабельное место, лучше города, чем Беноде, ей было не найти, с тоской понял Лев Николаевич, едва сойдя с поезда. Все здесь кричало о приличиях, сытости и деньгах — ухоженные дорожки, румяные благонравные дети в матросских костюмчиках, загорелые английские яхтсмены, пышущие жизненной силой, набережная с шумными ресторанами. Лев Николаевич сидел на берегу в плетеном кресле и покорно дышал морским воздухом. Александрин, вся нарядно-белая, с кружевным зонтиком, стояла поодаль в кружке таких же нарядных, сияющих благополучием дамочек и иногда указывала рукой в его сторону — они одновременно оборачивались к нему.
Через три дня она уже была знакома с половиной населения Беноде. Через пять Лев Николаевич обнаружил себя в «Гранд-отеле», за круглым ресторанным столом, — кроме дамы из «кружка Александрин» и ее мужа, владельца стекольной фабрики, ему была знакома только толстая, как античная Гера, госпожа Лемэтр, которая корчила из себя ярую поклонницу его писательского таланта, хотя читала только (конечно же) «Нана». «Ах, как же вы изумительно точно описали ее! — мечтательно тянула госпожа Лемэтр. — Но она и в самом деле была так юна, господин Золя?» Лев Николаевич отвечал односложно, мысленно воображая себе огромную пенистую волну, которая обрушивается на «Гранд-отель» и сметает эту дуру прямо в пасть к морскому дьяволу.
Другой его сосед, мужчина средних лет с умным и энергичным лицом, тоже был не без странностей: так внимательно смотрел к нему в тарелку, что, того и гляди, сам туда свалится, — даром что кушаний на столе было хоть отбавляй.
— Это морской еж, — осторожно сказал ему Лев Николаевич. — Очень вкусно, советую попробовать.
— Да-да, — отозвался этот странный господин. — Прекрасный экземпляр Echinus esсulentus. А вот это caridea… м-м… decapoda, или, иначе говоря, десятиногое ракообразное. Так что же, они вкусны?
— А вы их никогда не пробовали? — посочувствовал чудаку Лев Николаевич. — Но по именам знаете. Вы, наверное, ученый?
— Увы, уже не совсем, — грустно улыбнулся его сосед. — Позвольте представиться: Альфред Жиар, депутат от первого округа Валансьена.
— Депутат? — переспросил Лев Николаевич, разрезая эхинуса надвое. — И какую же партию вы представляете?
— Радикальное крыло республиканцев.
— То есть вы… — запнулся Лев Николаевич, — социалист?
— Верно, — согласился Жиар с некоторым ехидством. — Вас смущает такое соседство?
— Нет, что вы! Просто странно встретить социалиста здесь.
— Не странно. Социализм дает ответы на все ключевые вопросы общественного устройства: неудивительно, что он повсюду. Простите, а вы?.. Ваша соседка упоминала, что вы писатель, но я не вполне понял, о чем вы пишете.
— Эмиль Золя, — представился Лев Николаевич, прикидывая, как бы объяснить, о чем именно он пишет. Но объяснять не пришлось .
— Тот самый Эмиль Золя?! — поразился Жиар. — Автор «Западни»?!
— Боюсь, что да.
— Бо-же-мой! — с энтузиазмом воскликнул Жиар, хватая его руку и энергично ее пожимая. — Господин Золя, мало с кем из писателей Франции я желал бы быть знакомым так, как с вами! Сейчас мало кто пишет о рабочих… но, насколько я понимаю ... — Он покосился на госпожу Лемэтр . — Прочие ваши романы посвящены… м-м… другой тематике? О чем же вы пишете теперь?
— Да так, одну вещицу, — признался Лев Николаевич. — Историю семьи, живущей у моря. Я ведь потому и согласился ехать на море, что мне нужно было увидеть его своими глазами… Эта семья берет на воспитание девочку, дочь умерших родственников, обеспеченную наследницу. По мере того как сама семья беднеет, они начинают брать деньги у девочки и разоряют ее, саму же ее в этом и обвиняя, — но она так любит их, что совершенно тому не препятствует. Сами видите, это роман о семье, а не об обществе.
«Радость жизни» Лев Николаевич посвятил про себя покойному Тургеневу. Одну сцену, подсмотренную у него за завтраком, Лев Николаевич включил в роман целиком: его герой Шанто, намертво застрявший меж Сциллой (застарелой подагрой) и Харибдой (гастрономическими пристрастиями), с тоской взирает на поданную еду — вареное мясо кажется ему надругательством над продуктом. Сердобольная служанка, видя его мучения, достает баночку гусиного паштета, но разрешает ему съесть только одну тартинку: он хватает баночку, подобно морфинисту, и кладет себе на тарелку большой кусок, зная, что потом будет выть от боли. Да и отеческая привязанность Шанто к юной племяннице, которую Лев Николаевич, совершенно уже не стесняясь, прямо назвал Полиной, была тоже тургеневской. Никто никогда не распознает Ивана Сергеевича в старом Шанто, и все-таки Льву Николаевичу было приятно напомнить о нем миру.
— Не об обществе, — повторил Жиар без всякого, однако, осуждения в голосе. — Я тоже, знаете, в первую очередь специалист по морским беспозвоночным. Но я родился и вырос в Валансьене. Можно прожить там жизнь, игнорируя существование морских беспозвоночных, но игнорируя существование шахтеров — сомневаюсь: пришлось бы жить с завязанными глазами и заткнутыми ушами. Вы бывали в северных городах, господин Золя?
Лев Николаевич покачал головой.
— Приезжайте в Лилль, — с энтузиазмом предложил Жиар. — Я покажу вам, как они живут. Край кишит угольными компаниями, в шахтерских поселках народились новые поколения работников, а спрос… в спросе мы, похоже, достигли предела. Компании не могут продать столько угля, сколько добывают, господин Золя, и вынуждены снижать цены; не могут они и остановить добычу, потому что остановленная шахта непрерывно разрушается: внутри сплошное дерево, кругом подпочвенные воды. А оплата шахтерам — сдельная, за каждую вагонетку. Отчего они бастуют? Оттого, что компании ограничивают их возможности зарабатывать.
— Но если не нужно столько угля, то, может быть, можно их занять на каких-то других работах?
— Да нет там никаких «других работ»! Только шахты. Нет, нужна единая система планирования и распределения в экономике страны, иначе этой проблемы не решить. А для этого к ней нужно привлечь внимание общества. Мне вас судьба посылает, господин Золя! Напишите роман о шахтерах!
— Но я не… — Лев Николаевич был раздражен депутатской настойчивостью. Проблема-то серьезная, но и он не просто перо на ножках, и если он не захочет писать о рабочих, то и не станет. Странно даже, что террорист Кравчинский и его друзья-цареубийцы безоговорочно признавали за писателем свободу воли, в то время как французские социалисты, не чурающиеся ужинов в «Гранд-отеле», видели в нем инструмент общественного влияния, и только — в этом они, пожалуй, были близки к кукловоду Победоносцеву, полагающему, что писатель нужен лишь затем, чтобы направить сомневающихся в церковь. На эту благую цель работали и покойный Достоевский — по зову собственной души, — и живой самозванец из Ясной — этот уже за твердую копеечку. Оттого-то и муть такую пишет, припечатал мысленно Лев Николаевич, имевший удовольствие время от времени читать труды своего преемника: тягучие, морализаторские, постно-вегетарианские, то-то Соня там, наверно, с ним мается. Ни одного романа так и не сочинил за пять лет, бездарность этакая, все «Исповедь», где добрая половина списана с его же украденных дневников, «Исследование догматического богословия» и тому подобное.
Не буду писать о шахтерах, шептал Лев Николаевич на следующий день тихому южному морю и потом облакам по дороге обратно, а потом дома, в Медане, письменному столу, не захочу и не стану. Но жиаровские углекопы настойчиво требовали запечатления на бумаге, как ранее свалившийся с кровли мастеровой требовал создания «Западни».
Через неделю бессмысленной борьбы с собой он сдался: Жиар хочет роман — будет ему роман.
Этьен Лантье, сын Жервезы из «Западни», вырос в Париже; прости, Этьен, я отправлю тебя на север, чтобы в конце концов ты смог устроиться работать в шахту. Тебе же, Этьен, придется стать в центре забастовки. Но ты горяч, бессистемен; нужен еще и образованный социалист вроде Жиара и еще обязательно террорист, русский, человек-идея, как у Чернышевского, такой, чтоб цель у него оправдывала все возможные средства; жаль, нельзя его на гвозди спать укладывать — сразу поймут, откуда у этой детали ноги растут…
Лев Николаевич придвинул к себе бумагу и чернильницу и стал торопливо записывать.
— Я хочу написать роман о шахтерах, — сообщил он жене на следующее утро. — По-моему, — холодно сказала Александрин, — тебе следует сосредоточиться на теме человеческих отношений, а не изображать из себя Карла Маркса.
Все повторяется, подумал Лев Николаевич. Как Софья Андреевна была рада «Анне Карениной» и противилась «Западне», так и Александрин, восторгавшаяся «Дамским счастьем» и «Радостью жизни», приняла в штыки саму идею шахтерского романа.
И не ошибся. В последующие месяцы она хоть и вела себя сдержанно, но с пристальным неодобрением прочитывала все его рабочие записи и многозначительно качала головой. Тяжело поднималась к нему в кабинет, стояла около книжных полок, проводила тонкими еще пальцами по корешкам книг, шевелила губами: «Маркс, Бланки, Гийо, Лассаль, Одиганн, Прудон, Ле Пле, Фоше, Симонен», незнакомые фамилии шептала с подозрением, знакомые — с печалью, точно узнавала в них верные признаки неизлечимой болезни.
— «Геология и топография Валансьена», «К вопросу о рабочих союзах», «Гигиена углекопа», Underground Russia… Эмиль, тебе это действительно необходимо? — По-английски Александрин не читала, но значение слова Russia, конечно, поняла.
— Ты же знаешь, это нужно для романа. Когда я писал «Нана» и эти полки были заставлены самыми низкопробными сочинениями о парижских куртизанках, ты терпела, что знала, что это материал для исследований. Потерпи и теперь.
— Если я и терпела, так потому, что видела, с каким лицом ты читаешь эти книжонки — точно ученый, препарирующий ядовитую жабу. Теперь не то: я вижу, ты увлечен не на шутку, и это меня беспокоит. И зачем тебе книга о России? Где ты ее взял?
— Выписал из Лондона по почте. В романе должен быть русский революционер, а тут собраны как раз нужные мне литературные профили, — смалодушничал Лев Николаевич. Фамилию автора «Подпольной России» он так и не назвал вслух. — Этот герой-революционер вовсе не положительный! Уверяю тебя, он мне самому несимпатичен!
— Как же, — проворчала Александрин, но все-таки вернула Underground Russia обратно на полку.
— И еще, — покашляв, сообщил Лев Николаевич. — Я намерен… хотел бы съездить в Валансьен. Жиар приглашал меня посетить свой округ, и теперь я отчетливо чувствую, что должен поехать.
— В Валансьен? — поежилась Александрин. — Зимой?! По правде сказать, мне совершенно не хочется туда ехать. Кроме того, возможно, господин Жиар давно уже забыл о своем приглашении и ты можешь стеснить его. Конечно, он тебя примет, ты известный писатель, но не находишь ли это не вполне удобным?
— Я вовсе не собираюсь мешать господину Жиару, — возразил Лев Николаевич. — Я лишь хочу посмотреть, как устроены шахты, как выглядят поселки и чем живут тамошние рабочие. Это займет не более недели.
— Что ж … — Александрин остановилась у самого его стола, задев широким бедром пепельницу. — Если тебе так не терпится, напиши ему и поезжай. Но имей в виду: я остаюсь в Медане. А в феврале мы с тобой едем в Париж.
— Ну что ты, — великодушно сказал Лев Николаевич, понимая, что ему предлагают сделку. — Конечно, мы поедем в Париж.
Он написал Жиару, но, видимо, письмо затерялось в обширной депутатской корреспонденции. Прошло три недели, а ответа так и не было. Александрин с трудом скрывала радость. Однако именно в Париже, на набережной Сены, под пронизывающим ветром и мокрым снегом, в торопливо проходящем мимо, втянувшем голову в плечи бородатом господине Лев Николаевич с удивлением узнал депутата Жиара. Он окликнул его, и тот стремительно поднял голову:
— А, господин Золя! Что же вы мне не пишете? Я на днях вспоминал о вас.
— Да я, по правде сказать, писал, — смущенно сказал Лев Николаевич. — Хотел нанести визит в Лилль, но не получил ответа, и вот… Давно вы здесь?
— Да уж вторую неделю.
— Может быть, навестите меня в субботу? У меня будет что-то вроде ужина для близких друзей.
— Не могу, — с сожалением вздохнул Жиар. — В Денене забастовка, я еду туда. Хотите меня сопровождать? — тут же предложил он.
— Я?! — изумился Лев Николаевич. — Но, господин Жиар, если это будет официальный визит, мне, пожалуй, припишут антиправительственные взгляды, а я еще ничего не видел и не могу заранее принять решение по поводу ваших бунтовщиков.
— А если это будет неофициально? Если я представлю вас, скажем, моим секретарем? Сможете все записывать без боязни, что вас разоблачат.
— А это возможно? — оживился Лев Николаевич.
— Конечно! Только ужин ваш, увы, придется отменить.
Лев Николаевич вздохнул, предвкушая реакцию Александрин. Реакция превзошла его ожидания .
— Забастовка! — кричала она. — Пришлют солдат, и тебя могут застрелить.
— Но за что? Я не буду сражаться с солдатами!
— Тогда тебя забросают камнями эти дикие люди!
— По-моему, — сказал Лев Николаевич, растерянно глядя на распахнутый чемодан и испытывая всегдашний свой ужас перед дорожными сборами, — ты знаешь о забастовках намного более меня. Отчего дикие? Какими камнями?
— Обычными! Булыжниками!
— Александрин!
Она полыхнула глазами, но через мгновение словно остановила сама себя. Ведь она так редко с ним спорила; ведь она никогда не требовала, как Соня, как настоящая жена.
— Надеюсь, твой Жиар сумеет о тебе позаботиться.
На следующий же день Лев Николаевич сел на поезд до Валансьена.
— Я непременно должен познакомить вас со своим братом Жюлем, — оживленно говорил Жиар, под стук колес разворачивая перед собой свежую газету. — Он знает о местной жизни куда больше меня. Сам я, как видите, бываю там только наездами.
— Скажите … — Лев Николаевич осторожно заглянул за край газеты. — А с какого возраста работают в шахтах?
— Закон 1874 года запрещает использовать в шахтах труд детей моложе 12 лет, — не отрываясь от газеты, ответил Жиар. — Начинают, как правило, помощниками забойщика или откатчиками, потом, с возрастом, переходят в забойщики. Женщинам теперь работать в шахтах запрещено, но еще недавно откатчицами в основном были девушки.
— Они… работали вместе с мужчинами? — переспросил Лев Николаевич, поправляя пенсне. — Как же это сказывалось на нравственности?
— Да вот именно так, как вы себе вообразили! — вздохнул Жиар. — К шестнадцати годам почти у всех внебрачные дети, часто не по одному…
— Но отчего же именно внебрачные?
— Заработок! Если сын женится или дочь выйдет замуж рано, то деньги перейдут в новую семью. Оттого их родители противятся браку до последнего. А младенцы все одно редко выживают… Я представляю интересы этих людей, господин Золя, но так и не понял, чего они хотят кроме денег. Вот вы писали в свое время об открытии школ — знайте же: большинство населения шахтерских поселков грамотно. А значит, нам нужен другой рецепт счастья. Если он вообще существует.
Жюль Жиар, невысокий мужчина лет тридцати, Льву Николаевичу сразу понравился, в основном немногословностью.
— Что рабочие? — сразу же спросил Жиар-старший.
— Создали делегацию. Намерены вступить в переговоры с правлением компании.
— Молодцы. Едем же!
Казалось, все вокруг вымерло от холода. Земля подернулась изморозью и хрустела под ногами, воздух был морозный, абсолютно прозрачный, и кругом — безмолвие, ни души, ни звука. Кашель простуженного Жиара звучал здесь точно грохот из пушки.
А потом пред ними открылась равнина, и Лев Николаевич жадно рассматривал ровные, покрытые красной черепицей крыши, расположенные параллельными рядами, и шахту, и заводские здания с башней и высокой красноватой трубой. Дальше, за полями, угадывались другие поселки и другие шахты. Меж ними вились лентами черные мощеные дороги Севера.
На всех улицах поселка пахло жареным луком — Лев Николаевич сначала морщился, а потом привык. Он вытащил блокнот и записывал на ходу — «крошечные садики, дома, прилепившиеся друг к другу, бочки для сбора питьевой воды»… Жюль смотрел на него удивленно, но молчал.
У дверей номера десять Жиар постучал. Им открыла усталая полная женщина неопределенного возраста и закричала в глубину дома:
— Эмиль! Эмиль, это к тебе!
На руках у нее был младенец. Здесь было на удивление чисто и светло. Пол был вымыт и посыпан белым песком, стены выкрашены зеленой краской, подмечал Лев Николаевич, на стены наклеены яркие лубочные картинки. Кроме стола, четырех стульев и лакированного буфета, мебели в комнате не было. В углу возились двое детей лет пяти или шести. У стола дремал старый уродливый горбун с темной кожей и длинным крючковатым носом. Он хитро посмотрел на Льва Николаевича и неожиданно плюнул черным в стоящую перед ним плошку.
— Совсем из ума выжил, — сердито сказала женщина и отобрала у него плошку.
— Это кровь? — спросил Лев Николаевич, не в силах отвести от плошки взгляда.
— Это уголь, — ответил мужской голос из-за его спины. — У нас у всех внутри уголь.
— Басли, — с гордостью и несколько невпопад сообщил Жиар, — был недавно избран генеральным секретарем Федерации шахтеров Севера.
Собрание забастовщиков провели в ближайшем кабаке, очистив его от посетителей. Как и обещал Жиар, речь шла исключительно о деньгах: снижают плату за вагонетку, обманывают на торгах, нищенские пенсии, провал кассы взаимопомощи — никто в нее не платит… про интернационал слушали внимательно, но нельзя ли разрешить женщинам вернуться в шахты, это же деньги, — Жиар замахал руками и пустился в объяснения, как работа в шахте вредит женскому здоровью, собрание в ответ расхохоталось: что ж эти нездоровые что ни год, то в сарай рожать, господин депутат! А если в семье одни девки уродились, так прикажете с голоду подыхать? Лев Николаевич исписал полблокнота, когда Жиар объявил, что собрание окончено и ему пора возвращаться в Париж.
— Так скоро? — расстроился Лев Николаевич.
— Здесь уже все ясно. — Жиар сорвал голос и теперь шипел; выходило довольно зловеще. — Я должен защищать их интересы там. А вы еще хотели что-то осмотреть?
— Я… — Лев Николаевич собрался с духом и выпалил: — Я хотел бы спуститься в шахту.
Он боялся, что Жиар будет возражать, упоминая его возраст или комплекцию (последнее было бы особенно унизительным), но тот, казалось, даже ничуть не удивился.
— Ну конечно. Я представлю вас господину Форкаду, директору Анзенской угольной компании, и он даст вам провожатого.
Господин Форкад принял их любезно. Это был седой медлительный господин в черном сюртуке, по-военному застегнутом на все пуговицы. Услышав просьбу Жиара о помощи известнейшему писателю господину Золя, он на минуту задумался, склонив голову набок:
— Да, как же, Эмиль Золя… «Дамское счастье» — это ведь ваш роман?
Хорошо хоть не «Нана», вздохнул Лев Николаевич про себя.
— Моя жена очень любит эту вещь, — с непроницаемым выражением лица сообщил Форкад. — Возможно, вы не откажетесь поужинать у нас? Она будет очень рада.
Жиар пихнул Льва Николаевича локтем под ребра в том смысле, что надо соглашаться.
— С большим удовольствием, — покорно ответил Лев Николаевич.
— Да, — повторил Форкад задумчиво, — «Дамское счастье»… Но, господин Золя, простите мою прямоту, вы человек непривычный. Вам может это показаться несколько… пугающим.
— Вряд ли меня может испугать добыча угля, — вздернул подбородок Лев Николаевич. Некоторое время Форкад молча изучал его.
— Что ж, — сказал он наконец, — если вам будет угодно. — И, едва за посетителями закрылась дверь, вполголоса приказал: — Только сухие шахты.
Ранним утром следующего дня Лев Николаевич в сопровождении Луи Мерсье, приставленного к нему Форкадом, с опаской оглядывал железные перила, ручки каких-то неведомых аппаратов и толстые доски, между которыми скользили две клети подъемной машины. Больше ничего видно не было. Снизу доносился лишь грохот вагонеток.
Теперь он был одет в шахтерскую куртку и унизительный, с его точки зрения, чепец, необходимый, чтобы защитить волосы от угольной пыли. В ламповом отделении выдали лампочку с предохранительной металлической сеткой. Он не выспался и продрог до костей от пронизывающего холода и никак не мог привыкнуть ни к темноте, ни к шуму.
— Видите таблицу, господин Золя? Это ярусы шахты, а гирьками отмечаются клети подъемной машины. Кроме таблицы машинист ориентируется на указания приемщика и удары молота. Один удар — остановка, два удара — спуск, три удара — подъем, четыре удара — спускают лошадь, это довольно опасно, лошадь может впасть в буйство. Когда мы с вами войдем в клеть, дадут пять сигналов. Это значит, что внутри начальство.
Лев Николаевич тихонько хмыкнул. В темноте, в тесноте, среди этого ужасного грохота, внутри ненадежной клети, висящей над бездной, он более не чувствовал себя властным над происходящим с ним и даже жалел слегка, что сам попросился в шахту.
— А здесь глубоко? — спросил он, входя в клеть.
— Четыреста семьдесят шесть метров. Не волнуйтесь, видите над клетью парашют? Если даже канат лопнет, железные зубья вопьются вот в эти деревянные брусья. Спуск в подъемнике вполне безопасен.
Клеть неожиданно тряхнуло, и Лев Николаевич ухватился за решетку. И куда же ты полез, старый дурень, думал он про себя. Пространство вокруг стало расплываться и уходить из-под ног, и у него закружилась голова. В полной темноте клеть мотало туда и сюда, и в довершение всего откуда-то сверху полилась вода.
— Дождь… — растерялся Лев Николаевич.
— Крыша, кажется, прохудилась, — озабоченно пробормотал Мерсье. — Надо передать им, чтобы починили. Вот и наш ярус. — Дверь клети лязгнула, и они вышли в галерею.
— Сколько же мы спускались? — Тошнота все не отпускала, и Лев Николаевич слегка пошатывался.
— С минуту. Удивительно, как быстро движется клеть, не правда ли? С минуту, повторил он про себя. Ему казалось, что они провисели в пустоте не менее получаса. Все вокруг расплывалось в каком-то отвратительном тумане. Впереди он увидел неясные очертания лошади и красноватый тусклый отблеск чьей-то лампочки.
— А от чего дрожит земля? — спросил он слабым голосом. — Опять установили черт знает как… — Мерсье озабоченно потрогал деревянное крепление. — Надо позвать штейгера. Не переживайте, это не обвал. Честно говоря, утечка рудничного газа опаснее в десять раз. Первый признак утечки — предметы вокруг начинают исчезать. Он непрозрачный. Но сейчас, как видите, все в порядке.
Да уж, в порядке, скептически подумал Лев Николаевич.
— В старых галереях рудничный газ улетучивается, — оптимистично заявил Мерсье. — Там пахнет только деревом, и, знаете, там даже красиво: на бревнах нарастает белесый мох, похожий на кружево, над ним летают бабочки…
— Бабочки? В шахте? — переспросил Лев Николаевич, думая о том, не влияет ли, часом, рудничный газ на умственные способности.
— Ну да, только они под землей теряют цвет. Здесь все бабочки — белые.
Они дошли до перекрестка и свернули в новую галерею, потом в еще одну, ниже и уже предыдущей. Мерсье объяснял, что каждая галерея имеет название и ориентироваться в них через какое-то время становится очень легко. Качество породы меняется каждые двадцать метров, заблудиться невозможно. Здесь уже нельзя было продвигаться в полный рост, и Льву Николаевичу пришлось нагнуться, а затем и стать на четвереньки. Он, немолодой тучный человек, полз по бесконечному подземному коридору, воскрешая в памяти детские страхи о похоронах заживо под землей. Становилось труднее дышать: воздух становился все более спертым из-за копоти ламп, жары, дыхания и удушливой пелены рудничного газа. Он согрелся, но даже это уже не доставляло ему радости. В довершение всего он совершенно вымок.
— Вон бригада, — указал Мерсье наконец. — Видите?
Лев Николаевич посмотрел, но черные от угля тела сливались с чернотой штольни, и определить их положение он мог только по белкам глаз. Мерсье белозубо улыбнулся в темноте:
— Ну как вам шахта, господин Золя? Вы довольны посещением?
Вот сейчас стоило бы соврать, если не из тактичности, так хотя бы чтобы не навредить Жиару. Но Лев Николаевич привычно прислушался к своему сердцу, и сердце ответило: врать нельзя.
— Благодарю вас, — ответил он. — Я очень доволен. Без этого спуска я не смог бы даже вообразить, какой это ад — шахта. А ведь они работают тут по двадцать лет. Всю жизнь…
Из Валансьена Лев Николаевич уезжал 2 марта. По-прежнему стояли холода: северный край провожал его так же неприветливо, как и встретил.
— Так как, господин Золя? — спросил его Жюль Жиар уже на вокзале. — Вы напишете о нас роман?
Лев Николаевич посмотрел ему в глаза.
— Напишу, — твердо обещал он. — Назову его… я не знаю, это же бунт, что-то бурное, энергичное, а мне ничего не приходит в голову. «Горящая почва»? Так ведь только заброшенные шахты кажутся выгоревшими. В действующих, напротив, вода… А «Горящая вода» — будто снова о пьянстве… «Апрель»?
— Почему «апрель»? — удивился Жюль.
— А знаете, в апреле бывают такие дни, когда природа, словно устав ждать, взрывается в один миг — в реках бурлит вода, из почек прорываются листья, трава пробивает себе дорогу вверх, к солнцу, и все это такое голодное, настойчивое, тянущееся к жизни, в такой неистовой борьбе… Апрель — беспощадный месяц.
— Жерминаль, — неожиданно сказал Жюль. — Помните, так он назывался в революционном календаре? Месяц всходов.
— Жерминаль, — повторил Лев Николаевич, вслушиваясь в слово; он, русский, слышал в нем скорее «жир» и женский род, землю, полную, да, всходов, готовую выплеснуть их вверх. — Может быть…
Это был один из тех романов, которые пишешь по зову совести; не для Франции, но для России, в которой, он знал, эта книга будет прочитана, несмотря на цензурный запрет. Прочитают, верно, и в Ясной, ну что ж: коли социализм у вас нынче возможен только в Царствии Небесном, будет вам герой-аббат, мстительно думал Лев Николаевич, представляя себе попа с длинной жидкой бородкой и, конечно, в каком-нибудь рванье… в рванье… аббат Рванье, нет, лучше Ранвье, да, вот такая французская фамилия… «возвещал царство справедливости, близкое истребление буржуазии огнем небесным» — привет тебе, Ясная Поляна, в твоем ежедневном труде! А вот и еще тебе, неведомый двойник: «Освобождение придет от сельских пастырей, все поднимутся и с помощью бедняков восстановят царство Христово. Аббату казалось, что он уже стоит во главе их в качестве предводителя-революционера от Евангелия; и его костлявое тело выпрямилось, а глаза загорелись таким пламенем, что, казалось, осветили темную комнату. Горячая проповедь совершенно увлекла его; он стал говорить так туманно, что бедные слушатели давно перестали его понимать».
Нравится, ваше сиятельство?
«Жерминаль» вышел. Франция неистовствовала. Его засыпали письмами, благодарственными, угрожающими, романтическими, презрительными. Его требовали арестовать, его призывали носить на руках. Газеты писали, что в Лионе прошло несколько стачек, где рабочие, требуя повышения оплаты, скандировали: «Жерминаль! Жерминаль!» Старший Жиар разразился длиннейшим восторженным письмом, незамедлительно отозвался и неугомонный Мопассан: «Я считаю этот роман, — писал он, — самым мощным и самым поразительным из всех ваших произведений… Никогда еще ни одна книга не была столь полна жизни и движения, не вбирала в себя такую массу народа».
В Александрин состязались два чувства: с одной стороны, она была крайне недовольна содержанием новой книги, с другой — из всех романов Золя «Жерминаль» был самым продаваемым. Денег они заработали столько, что задумали пристроить к меданскому дому еще одно крыло. Арестом ее мужу, вроде бы, не грозили. Так что…
— Теперь ты начнешь, пожалуй, писать о крестьянах? — только и спросила она.
— Что ж, — улыбнулся Лев Николаевич. Еще в России крестьянский быт и нравы всегда занимали его.