Текст: Денис Краснов
Творчество Владимира Смоленского (1901–1961) весьма эмблематично для «Русского Монпарнаса». У Смоленского было всё для того, чтобы прожить блестящую поэтическую жизнь: несомненный талант, драматичная судьба, яркая внешность, красивый голос, трагический надлом души, благосклонность критики, успех у женщин. И даже если он не выдвинулся в эмиграции как большой поэт уровня Владислава Ходасевича или Георгия Иванова, в конечном счёте ему всё же удалось оправдать возлагавшиеся на него надежды (так утверждал Юрий Терапиано).
«Поэт, который совершенно отвечал моему представлению о поэтах. Красивый, с тонкими чертами лица, черноволосый молодой человек» – так вспоминала первую встречу со Смоленским юная Зинаида Шаховская, восхищённая его изящным романтическим обликом. Между ними зародилось нечто вроде amitié amoureuse («влюблённой дружбы») – душевной близости, не переросшей, впрочем, в романтические отношения.
К середине 1920-х за плечами у этого субтильного молодого человека – «худенького, с тонкими руками, высокого, длинноногого, со смуглым лицом, чудесными глазами» (это уже характеристика Нины Берберовой) – участие в Белом движении, два года жизни в Тунисе после эвакуации из Крыма, ещё два года заводской работы после переезда во Францию. Но эмигрантские тяготы – все они пришли после, существенно после «изгнания из рая» детства, прошедшего на Луганщине, в дворянском имении отца – донского казака, полковника Алексея Смоленского, в 1920 году расстрелянного на глазах 19-летнего сына.
Из этой трагедии выросло одно из самых известных стихотворений Смоленского и всего русского зарубежья – «Стансы»:
- Закрой глаза, в виденье сонном
- Восстанет твой погибший дом –
- Четыре белые колонны
- Над розами и над прудом.
- И ласточек крыла косые
- В небесный ударяют щит,
- А за балконом вся Россия,
- Как ямб торжественный звучит.
- Давно был этот дом построен,
- Давно уже разрушен он,
- Но, как всегда, высок и строен,
- Отец выходит на балкон.
- И зоркие глаза прищуря,
- Без страха смотрит с высоты,
- Как проступают там, в лазури,
- Судьбы ужасные черты.
- И чтоб ему прибавить силы,
- И чтоб его поцеловать,
- Из залы, или из могилы
- Выходит улыбаясь мать.
- И вот, стоят навеки вместе
- Они среди своих полей,
- И, как жених своей невесте,
- Отец целует руку ей.
- А рядом мальчик черноглазый
- Прислушивается, к чему –
- Не знает сам, и роза в вазе
- Бессмертной кажется ему.
По свидетельству поэта Кирилла Померанцева, близкого друга Смоленского, это было «его любимое, “коронное” стихотворение, которое он читал на всех своих выступлениях, и всегда сопровождавшееся бурными аплодисментами». Померанцев называл Смоленского самым популярным поэтом послевоенного Парижа: «Когда он выступал в Русской консерватории, большой зал был всегда полон, иногда и переполнен. Очень красивый человек, он читал свои стихи со сдержанным пафосом, сопровождая чтение музыкальными жестами рук. Я сказал “музыкальными” потому, что жесты словно аккомпанировали музыке его поэзии».
Поэтесса и танцовщица Тамара Величковская также отмечала артистический дар Смоленского: «У Смоленского был звучный, красивый голос. Он декламировал особой манерой – медленно, нараспев. Русский Париж очень любил Смоленского».
Смоленский начал публиковаться в Париже в конце 1920-х годов. Этому способствовало его участие в Союзе молодых писателей и поэтов (лидеры – Юрий Терапиано и Антонин Ладинский), «Кружке казаков-литераторов» (вместе с Николаем Евсеевым) и литературном объединении «Перекрёсток», идейным вдохновителем которого был Владислав Ходасевич. Пожалуй, ни один из авторов русского зарубежья не получал столько одобрительных отзывов от этого сурового критика, как Смоленский. Как полагала Нина Берберова, «Ходасевич любил его не только как человека, но и за его внешность – в нём (как и в Ходасевиче самом) была какая-то прирождённая лёгкость, изящество, стройность».
Разумеется, дело было не столько в отдалённом внешнем сходстве, сколько в самих стихах Смоленского, которые Ходасевич выделял как «тончайшие, исполненные подлинного чувства, умно-сдержанные». На выход первого сборника стихов Смоленского, «Закат» (1931), Ходасевич отозвался так: «Можно сказать, что Смоленскому посчастливилось написать книжку, чрезвычайно показательную для его поэтической эпохи. Без любви, без веры, без надежды, Смоленский в числе многих других молодых поэтов обречён не злобе, не гневу, не отвращению, но страшной опустошённости и подавляющей скуке. Стихи Смоленского очень умны, изящны, тонки, – по нынешним временам даже на редкость. Вкус никогда (или почти никогда) не изменяет ему».
В такой оценке сборника с Ходасевичем вполне согласился и его главный литературный соперник – Георгий Адамович: «Стихи эти не из тех, которые чем-либо удивляют или сразу выделяются. Они скромны, сдержанны, и, так сказать, “не бьют на эффект”. Но в них много прелести: надо только в эти стихи вчитаться, по выражению Блока, “вслушаться”. Правда, прелесть эта очень грустная. Стихи Смоленского до крайности меланхоличны. Они действительно “закатны”. Поэт не живёт, поэт “перманентно” умирает».
«Перманентное умирание» – довольно точная характеристика пульсирующей поэтической мысли Смоленского.
- Ни смерти, ни жизни, ни правды, ни лжи, ни людей.
- Лишь сны в поднебесье, как стаи летят лебедей.
- Летят в бесконечность, эфиром небесным пыля,
- Из пыли небесной, кружась, возникает земля.
- И быстрые тени от крыльев ложатся во мгле,
- И тенью от тени живёт человек на земле.
- Лишь тенью от тени, эфирною пылью дыша,
- Рождается, бьётся и гибнет во мраке душа.
В отличие, например, от Ирины Кнорринг или Петра Потёмкина, в стихах Смоленского не так много типично эмигрантской топонимики, однако преобладающие в них мотивы одиночества и богооставленности оказались созвучны настроениям русских изгнанников:
- Я не хочу поднять тяжёлых век,
- Там те же звёзды, в том же мраке стынут.
- Как одинок бывает человек,
- Когда он Богом на земле покинут.
Второй сборник поэта, «Наедине» (1938), обдаёт всё тем же леденящим дуновением смерти и тлена.
- Пиши стихи, за это ты
- Бессмертным после смерти будешь,
- Твои истлевшие черты
- Живыми будут помнить люди.
- Слова, сводившие с ума,
- – О, как от слов бывает больно! –
- Они повторят и весьма
- Останутся тобой довольны.
- Высокие нахмурив лбы
- Над пожелтевшими листами,
- Твоей любви, твоей судьбы
- Коснутся жадными перстами.
- А ты в земле, а ты на дне,
- Холодный, страшный, недвижимый,
- В ненарушимой тишине
- И в пустоте ненарушимой,
- Отдал бы, если б только мог,
- За миг один, за каплю света,
- За вздох один – за слабый вздох –
- Всё жалкое бессмертье это.
Поэт силится уловить живой образ покинутой Родины и находит его в себе самом:
- Кричи не кричи – нет ответа,
- Не увидишь – гляди не гляди,
- Но всё же ты близко, ты где-то
- У самого сердца в груди.
- Россия, мы в вечном свиданье,
- Одним мы усильем живем,
- Твоё ледяное дыханье
- В тяжёлом дыханье моём.
- Меж нами подвалы и стены,
- И годы, и слёзы, и дым,
- Но вечно, не зная измены,
- В глаза мы друг другу глядим.
- Россия, как страшно, как нежно,
- В каком неземном забытьи
- Глядят в этот мрак безнадежный
- Небесные очи твои.
Во время нацистской оккупации Франции Смоленский сначала уехал на север страны, в Аррас, где работал на часовом заводе, а затем вернулся в Париж. Это дало повод заподозрить поэта в коллаборационизме, но княжна Шаховская решительно отмела подобные инсинуации: «Утверждаю, Смоленский был человек глубоко порядочный – ни в каких литературных склоках не замешанный – и благородный. Утверждаю я это потому, что во время Второй мировой войны Владимир Алексеевич хоть и чувствовал большую ненависть к коммунизму, чем к тем, кто с ним боролся (за что и подвергся, когда война закончилась, остракизму непримиримых, обвинивших его в “германофильстве”), с немцами не сотрудничал, никого никогда не выдал, продолжал жить в бедности».
В 1957 году вышла последняя прижизненная книга стихов Смоленского, помимо двух первых сборников включившая большой раздел «Счастье». Ожидание земного конца продолжает витать над поздними строками поэта, но обманчивое счастье и неминуемая смерть словно примиряются друг с другом, в одном из стихотворений смыкаясь в неожиданном словосочетании – «счастье умереть».
Особую известность приобрели такие восемь строк сборника:
- Над Чёрным морем, над белым Крымом
- Летела слава России дымом.
- Над голубыми полями клевера
- Летели горе и гибель с севера.
- Летели русские пули градом,
- Убили друга со мною рядом,
- И Ангел плакал над мёртвым ангелом...
- – Мы уходили за море с Врангелем.
По поводу этого стихотворения Роман Гуль вспоминал: «Об этом неожиданном удачном ассонансе – “ангелом – Врангелем” кой-кто из поэтов говорил с нескрываемой завистью – “Большая удача”».
России посвящено сразу несколько стихотворений «Счастья». В одном из них Смоленский увязывает трагедию своей жизни с трагедией родной страны. И не только трагедию – но и надежду на грядущее воскресение:
- Я знаю, Россия погибла
- И я вместе с нею погиб –
- Из мрака, из злобы, из гибла
- В последнюю гибель загиб.
- Но верю, Россия осталась
- В страданье, в мечтах и в крови,
- Душа, ты сто крат умирала
- И вновь воскресала в любви!
- Я вижу, крылами блистая,
- В мансарде парижской моей,
- Сияя, проносится стая
- Российских моих лебедей.
- И верю, предвечное Слово,
- Страдающий, изгнанный Спас
- Любовно глядит и сурово
- На руку, что пишет сейчас.
- Недаром сквозь страхи земные,
- В уже безысходной тоске,
- Я сильную руку России
- Держу в моей слабой руке.
Слабеющая рука поэта начертала эти строки за шесть лет до его кончины, последовавшей в 1961 году. «Умирал Смоленский долго и мучительно от рака горла, в смиреньи и раскаянии. После операции, несколько продлившей его жизнь, он не мог говорить», – писала Шаховская.
Сам же умирающий поэт поведал об этом так:
- Перерезали горло,
- Бьют в несчастное сердце,
- Душат бедную душу мою,
- – Нету рифмы на сердце,
- Нету рифмы на горло,
- Но я все же пою и люблю.
- Дай мне, Господи, силы,
- Дай мне, Господи, слабость,
- Чтобы ясно и просто сказать
- – У преддверья могилы –
- Что бессмертье и радость
- У любви никому не отнять.
Это стихотворение вошло в посмертный сборник Владимира Смоленского, изданный его женой Таисией Павловой в 1963 году. Тамара Величковская назвала эту книгу «неподдельным человеческим документом»: «Эти стихи, написанные уже обречённым поэтом, перерастают стихотворчество. Это – завещание, это слова умирающего. Последние правдивые слова о предсмертной муке, о примирении с судьбой и Богом».