Текст: Денис Краснов
3 июля 1926 года поэт Юрий Терапиано прочитал в Париже доклад на тему, звучавшую довольно длинно, но весьма основательно и даже концептуально: «Поэзия Пастернака и Ходасевича как двух начал в современной русской поэзии — Хаоса и Космоса». Доклад был сделан на заседании парижского Союза молодых писателей и поэтов, созданного в 1925 году по инициативе поэтов-младоэмигрантов. В число организаторов вошли Антонин Ладинский, Довид Кнут, Виктор Мамченко, а самый старший из них, Терапиано, стал первым председателем объединения.
Выступление Терапиано, послужившее основой для его статьи в журнале «Новый дом», стало своего рода идейным манифестом поэта. Акцентируя принципиальную несхожесть и даже полярность поэтики Бориса Пастернака и Владислава Ходасевича, Терапиано нащупывает тропки, способные вывести молодых поэтов из наметившегося тупика.
Одной из тупиковых ветвей Терапиано считает поэтическую линию Пастернака, основной чертой которой называется «недовыраженность, невозможность вполне высказаться… В этой недовоплощённости кроется, может быть, весь секрет обаяния Пастернака. Он держит слушателя под непрестанным напряжением: “вот, вот”… и эта дразнящая нервы недосказанность обеспечивает внимание людей, ему психически подобных. Здоровой же психике, не “сдвинутой”, ищущей гармонического и организованного впечатления, бред Пастернака должен казаться совершенной бессмыслицей».
33-летний критик не щадит собрата по перу, усматривая прямую связь между пастернаковским «вывихнутым эпитетом» и «муками, болезнью и сумасшествием» его поэтических образов. В конечном счёте «Пастернак своеобразен, но он — не Личность; проводник, но не центр энергии. Движимый стихией, лишённый духовного стержня, Пастернак явил нам стихию в её разложении, в Хаосе, в движении взрыва».
То организующее начало, которого недостаёт лирике Пастернака, — мысль, силою творческого мышления претворяющая слово в Логос, — в полной мере присутствует в поэзии Ходасевича, олицетворяющей «начало Космоса» как разумно выстроенного порядка.
«Начало Разума, Духа — не отрицание материи, но прозрение в ней и за ней высшего значения, является необходимым спутником подлинной, большой поэзии. Лишённый Содержания поэт быстро исчерпывает круг одних формальных возможностей и осуждён на снижение. Хаос, со всем его арсеналом зауми или полузауми — есть лишь момент быстро преходящего, минутного горения. Только Космос, гармонично организованный всеми началами поэтического Я — разум, чувство и форма — является тем сказочным золотым кольцом, которое может каждую ночь отделять от себя семь таких же золотых колец, не уменьшаясь и не теряя в весе».
По мысли Терапиано, именно общие принципы «стройного поэтического мира» Ходасевича могут указать путь блуждающим в изгнании поэтам. Ходасевич, несомненно, весьма польщённый столь высокой оценкой, после выхода этой статьи посоветовал автору заняться литературной критикой. В том же 1926 году Терапиано дебютировал в литературном отделе газеты «Дни» (им заведовал Ходасевич), стал сотрудником газеты «Последние новости» и выпустил свой первый сборник стихов — «Лучший звук», получивший сдержанно-благоприятные критические отзывы. Зинаида Гиппиус, например, отметила у Терапиано «склонность к излишней торжественности; но это не значит, что он не чует и прелести простоты. Он смотрит назад, присматривается к тайнам древности, он увлечён Востоком».
Последняя ремарка вовсе не случайна. Ещё в 1913 году, во время учёбы на юридическом факультете Киевского университета, Торопьяно (такова его фамилия при рождении) совершил поездку в Персию, где встретился с главой древнейшей зороастрийской религии и до конца дней своих интересовался восточной эзотерической традицией.
- С озарённого востока
- В ширь раскрытого окна
- Свет вливается потоком,
- Дышит и шумит весна.
- Господи, какая сила
- В этом возвращенье дней,
- В сменах года легкокрылых,
- В ясной осени моей.
- Я вздыхаю грудью полной,
- С благодарностью всему,
- Этот воздух, эти волны,
- Побеждающие тьму.
Земной же путь на Запад Солнца с родного Востока, коим для Терапиано был Крым (он родился в 1892 году в Керчи), выглядит вполне типичным для младоэмигранта: участие в Первой мировой и Гражданской войнах, ранение, эвакуация в Константинополь с остатками Добровольческой армии, переезд в Париж, попытка свести концы с концами (Терапиано работал упаковщиком в фармацевтической компании). Родителей поэта, оставшихся в Крыму, расстреляли большевики, после чего он и сменил фамилию.
Отражением тех трагических дней можно считать стихотворение «Расстрел», перекликающееся с одноимённым произведением Владимира Набокова.
- Мне снилось: я под дулом пистолета;
- У самого лица холодный ствол.
- В подвал врывался терпкий запах лета,
- В висках стучало, колебался пол.
- Вот — затряслось. Вот — в сторону рвануло.
- Подбросил ветер волосы мои,
- Качнулся череп, тело вниз скользнуло,
- Как сброшенная чешуя змеи;
- Расстрелянное трепетало тело,
- Хлестала кровь из чёрного виска,
- А я летел… и, вся в огнях, летела
- Навстречу вечность в дыры потолка.
В 1935 году вышла вторая книга стихов Терапиано, «Бессонница», и её успеху содействовал всё тот же Ходасевич. Он посвятил сборнику сразу три статьи в парижском «Возрождении», после чего издание было буквально сметено с книжных прилавков.
Критик Константин Мочульский обнаружил, что книга начинается и заканчивается молитвой, и выявил особый путь творческой эволюции Терапиано: «Стихи сделались простыми, крепкими, ясными; по ним можно проследить духовное развитие автора: мучительную борьбу с сомнениями, искушениями, отчаяньем, освобождение от соблазнов красивости и мастерства, углубление в собственную душу, упрямое стремление к совершенству и чистое, напряжённое искание Бога».
До Второй мировой войны у Терапиано успел выйти ещё один сборник — «На ветру» (1938). Ходасевич указал на то, что книга, «потеряв в цельности, выиграла в правдивости», при этом автор, «став самим собою, не мог не написать нескольких стихотворений, в которых есть нечто своё, неповторимое — и тем самым нужное для других».
- Россия! С тоской невозможной
- Я новую вижу звезду —
- Меч гибели, вложенный в ножны,
- Погасшую в братьях вражду.
- Люблю тебя, проклинаю,
- Ищу, теряю в тоске,
- И снова тебя заклинаю
- На страшном твоём языке.
Любопытно, что в этой же книге Терапиано прямо называет своего любимого поэта — им оказывается Иннокентий Анненский, оказавший огромное влияние на русскую поэзию Серебряного века.
- Каким скупым и беспощадным светом
- Отмечены гонимые судьбой,
- Непризнанные критикой поэты,
- Как Анненский, поэт любимый мой.
- О, сколько раз, в молчаньи скучной ночи
- Смотрел он, тот, который лучше всех
- На рукопись, на ряд ненужных строчек,
- Без веры, без надежды на успех.
- Мне так мучительно читать, с какою
- Любезностью — иль сам он был во сне —
- И беззаконно славил как героя
- Баяна, что гремел по всей стране.
- И называл поэзией — чужие
- Пустые сладкозвучные слова…
- И шёл в свой парк… И с ним была Россия,
- Доныне безутешная вдова.
После войны Терапиано опубликовал ещё два сборника стихов, антологию поэзии русского зарубежья «Муза диаспоры» (1960), мистическую повесть «Путешествие в неизвестный край» (1946) и книгу воспоминаний «Встречи» (1953), на страницах которой оживают образы Бальмонта, Гиппиус, Мережковского, Поплавского, Ходасевича и других писателей-эмигрантов «первой волны».
Вот как, например, аттестовал Терапиано своего «крёстного отца» в литературе: «Многие считали Ходасевича скептиком и даже атеистом. Мало кто знал, что Ходасевич был верующим католиком, но не любил говорить об этом. Он скрывал свою веру под маской иронии, надменности и внешнего скептицизма. Не желая участвовать “в безответственных разговорах на духовные темы”, он постепенно отстранился от всех кругов, где такие разговоры велись, и перестал ходить к Мережковским и на собрания Зелёной Лампы».
С 1955 года вплоть до своей кончины, последовавшей 3 июля 1980 года, Терапиано проживал в Русском доме при Обществе «Быстрая помощь» в городке Ганьи под Парижем. Там он сблизился с Ириной Одоевцевой, уговорив её вернуться в литературу после того, как она решила замолчать после смерти своего знаменитого супруга, Георгия Иванова. Если бы не Терапиано, известнейшие мемуары «На берегах Невы» и «На берегах Сены», возможно, никогда бы не появились на свет. По крайней мере, в этом благодарно призналась сама Одоевцева, посвятившая вторую из этих книг светлой памяти Юрия Терапиано.
Называя Терапиано «действительно большим поэтом», Одоевцева выдвигает свою версию того, почему его поэтическая карьера, несмотря на блестящий старт, в итоге не слишком удалась: «Став присяжным критиком, он как будто перестал для читателей быть поэтом. Для них, по-видимому, поэзия несовместима с критикой. Или поэт, или критик. А что он критик “Божьей милостью”, ни в ком сразу же сомнений не вызывало. Отсутствие интереса к его стихам, непризнание их читателями очень огорчало его. Ведь он сам сознавал, что его стихи становятся с годами всё лучше и делаются более глубокими».
В свой последний лирический сборник, «Паруса» (1965), Терапиано включил стихотворение «Листопад», футуристической лесенкой побеседовав с советскими современниками и вызвав дорогие образы прошлого:
- Мне что ж, с Евтушенко кричать
- о кубинском притоне,
- О Мигуэлях и Кастро, поверивших
- в С.С.С.Р.,
- Иль на футуристическом
- саксофоне
- Чертить с Вознесенским параболы
- огненных сфер?
- А здесь, под ногами, на солнце лежит,
- истлевая,
- Всего Люксембургского сада, пронзённая смертью,
- краса
- И вечная молодость, бодро по листьям
- шагая,
- Приветствует осень.
- — Везде голоса,
- голоса!
- С печальной улыбкой, я вспомнил мою
- Навзикаю,
- Тридцатые годы, прекрасный тогдашний
- Париж —
- И вдруг из тумана сияет лицо,
- возникая, —
- О, ветер, зачем же ты локон её
- шевелишь?..
И всё же печаль прощающегося поэта окрашена в светлые тона:
- Всё, что было, — как много его и как мало!
- Ну, а память, магическая игла,
- Пёстрым шёлком узоры по белой канве вышивала,
- Возбуждала, дразнила, манила, звала.
- «Эти годы»… и вдруг: где теперь эти годы?
- Под мостами вода навсегда утекла
- И остались одни арок гнутые своды,
- Серый камень, чужая парижская мгла.
- И когда-нибудь скажут: «их время напрасно пропало,
- Их судьба обманула, в изгнанье спасения нет».
- Да, конечно! Но всё же прекрасное было начало —
- Радость. Молодость. Вера. И в сердце немеркнущий свет.
